Том 3. Пьесы 1862-1864
Шрифт:
Настасья Панкратьевна. А как ее узнаешь, какой в ней дух?
Мудров. Я знаю-с. Другой не знает, а я знаю, какой дух. Вот поэтому-то нетвердым умам и нельзя всякую книгу читать, а надо спроситься. Я могу, я читаю, я всякую книгу читаю. Я читаю, а сам не верю тому, что написано; какие бы мне документы ни приводили, я не верю; хоть будь там написано, что дважды два — четыре, я не верю, потому что я тверд умом.
Настасья Панкратьевна. Зачем же пишут такие
Мудров. От заблуждения; совратились.
Настасья Панкратьевна. Совратились, батюшка, совратились!
Мудров. Вот хоть нынешние так называемые романы! Не то что молодого человека, но даже и старца многолетнего могут в соблазн ввести.
Наталья Никаноровна. Какой там соблазн: просто сказки. Есть веселые, есть скучные.
Мудров. Какой соблазн-с? А вот какой соблазн: в этих сказках любовь человеческая изображается для взоров в привлекательном виде.
Наталья Никаноровна. Ну, так что ж за беда?
Настасья Панкратьевна. Уж нам этих книг не читать. Вот хороших-то бы книг почитала. Только вот… как вас, батюшка?
Мудров. Харлампий Гаврилыч.
Настасья Панкратьевна. Только вот, Харлапий Гаврилыч, в хороших-то книгах очень нехорошо про богатство пишут.
Мудров. Да, не одобряют-с, очень не одобряют-с.
Настасья Панкратьевна. Вот оно и страшно такие книги-то читать.
Наталья Никаноровна. Да лучше не читать никаких, меньше думается.
Настасья Панкратьевна. От думы-то ведь тоже вред человеку.
Мудров. Дума разная бывает-с, разная.
Настасья Панкратьевна. Да какая хочешь дума, все человек худеет от нее; уж на нем того тела нет. Вот я еще мудреных слов боюсь.
Мудров. Да, есть слова, есть-с. В них, сударыня, таинственный смысл сокрыт, и сокрыт так глубоко, что слабому уму-с…
Настасья Панкратьевна. Вот этих-то слов я, должно быть, и боюсь. Бог его знает, что оно значит, а слушать-то страшно.
Мудров. Вот, например-с…
Настасья Панкратьевна. Ох, уж не говорите лучше! право, я всегда себя после как-то нехорошо чувствую.
Наталья Никаноровна. Нет, что ж, пускай говорит; интересно послушать.
Настасья Панкратьевна. Разве уж одно словечко какое, а то, право, страшно.
Мудров. Вот, например, металл! Что-с? Каково слово! Сколько в нем смыслов! Говорят: «презренный металл!» Это одно значит; потом говорят: «металл звенящий». — «Глагол времен, металла звон». Это значит, сударыня, каждая секунда приближает
Настасья Панкратьевна. Ну, будет, батюшка, будет. Не тревожьте вы меня! Разуму у меня немного, сообразить я ваших слов не могу; мне целый день и будет представляться.
Мудров. Вот тоже я недавно в одном сочинении читал, хотя и светского писателя, но достойного уважения. Обаче, говорит…
Настасья Панкратьевна. Оставьте, я вас прошу. Уж я такая робкая, право, ни на что не похоже. Вот тоже, как услышу я слово «жупел», так руки-ноги и затрясутся.
Мудров. Да, есть словечки, есть-с. Вот тоже…
Настасья Панкратьевна. Батюшка, оставьте! Убедительно я вас прошу. Конечно, все мы смертны; разве кто спорит! Ну, там уж после будь что будет. Что ж теперь заживо-то такие страсти слушать.
Наталья Никаноровна. И в самом деле, что за разговор завели!
Настасья Панкратьевна. Давно я сбираюсь, хочется мне об жизни поговорить с каким-нибудь умным человеком.
Наталья Никаноровна. А что такое об жизни-то?
Настасья Панкратьевна. Да как жить на свете.
Наталья Никаноровна. И жить так, как жили. Слава богу, лет до шестидесяти прожили, теперь не переучиваться стать.
Настасья Панкратьевна. Да разве мы так живем, как человеку указано! Вот так бы жить, чтобы все исполнять.
Наталья Никаноровна. Уж я не знаю, что еще исполнять.
Мудров. Много нужно, сударыня, ох, как много!
Настасья Панкратьевна. Возьмем хоть то: знаем ли мы, в какие дни что нужно делать?
Наталья Никаноровна. Что тут знать-то! Какое дело есть, то и делай!
Настасья Панкратьевна. Ну нет, матушка! Кто поумней-то нас, какое ни будь у него необходимое дело, а в понедельник не начнет. А мы не исполняем.
Наталья Никаноровна. Вздор, я думаю.
Настасья Панкратьевна. Какой вздор! Кабы не было примеров; а то примеры были. Как вы скажете, Урла…
Мудров. Харлампий.
Настасья Панкратьевна. Да, Харлапий Гаврилыч. Как вы скажете?
Мудров. На это, сударыня, принуждения нет. Всякому отдано на волю: кто не верит, не верь; а кто верит, и тому благо.
Настасья Панкратьевна. Вот Кит Китыча не уговоришь никак. А уж сколько я раз замечала, как он в понедельник за каким важным делом выедет из дому, так либо пьяный приедет, либо безобразие какое уж непременно сделает.