Том 2. Повести

Миксат Кальман

Так нашептывал бес. Но девушка сказала: «Если вы действительно добрый человек!» И эти слова ее гремели, как колокол, и звон колокола заглушил нашептывания дьявола.

— Я действительно добрый человек, — с внезапной решимостью отвечал Марьянский. — И ты в этом сейчас убедишься.

Он взял в руки лежавшую на полу вагу, приставил ее к отверстию в потолке хлева и медленно вскарабкался по ней наверх.

Девушка, как завороженная, смотрела ему вслед.

— Спи, малютка! Спокойной ночи!

А она все еще удивленно смотрела

на Марьянского большими сонными глазами, пока тот совсем не исчез на чердаке, а затем проворно выпрыгнула из кровати (о, да она действительно не маленькая!), подбежала к глухой старушке и принялась дергать ее за руку:

— Тетя, тетя, проснись! Я расскажу тебе, что случилось-то! — Старая тетушка, лежавшая на правом ухе, перевернулась теперь на свое левое, более глухое, и, не говоря ни слова, повернула к девушке лежавший подле нее слуховой рожок.

С улыбкой выслушала она страшную историю, погладила кругленькое личико девушки и отослала ее спать.

— Приснилось тебе все это, душечка! — С этими словами старушка снова повернулась на правое ухо.

Тем временем девушка подняла с земли вилы и установила их острием кверху, как раз напротив чердачного лаза: пусть поплатится тот, у кого еще раз появится вдруг охота спрыгнуть вниз!

После этого она забралась под теплое пуховое одеяло, и в хлеву наступила глубокая тишина. Только дождевые капли стучали, ударяясь снаружи о дверь хлева, да коровка, тихо похрустывая, равнодушно жевала свой клевер. Ее не интересовало даже — нет ли в охапке хоть одного цветка с четырьмя листочками *.

Но девушка не могла больше заснуть даже в этой тишине. Стоило ей только задремать, как ее вспугивал какой-нибудь шорох: то коровенка переступала с ноги на ногу — ради разнообразия или чтобы стать на сухую подстилку — то еще что-нибудь.

«Не он ли снова? Ой, запорется насмерть на этих вилах, если упадет! — думала девушка. Ее совесть начала вдруг возмущаться, и девушка уже дважды готова была подняться с постели и убрать вилы. — Жалко ведь! Добрый человек-то!»

Но «добрый человек» тоже не мог заснуть. Как только забрезжил рассвет, а небо сделалось цвета серого штукатурного раствора, он сразу же спустился с чердака во двор. Дождь уже перестал, небо на западе начало проясняться.

Марьянский разбудил Яноша, который вместе с лошадьми и коляской ночевал под навесом, и велел запрягать.

Затем он отправился на поиски Кёрмёци. Для этого ему не пришлось входить в дом: старик, весь мокрый от пота, сидел, отдыхая, на деревянной лавке в сенях. (Представьте себе, он всю ночь напролет протанцевал!) Сапоги он снял, а из-под обвисших усов на волю вырывались самые замысловатые ругательства.

— Что случилось, дядюшке?

— Зол я, до смерти зол. Сейчас я на все готов! — рычал он, потрясая кулаками.

— На кого же вы злы?

— На кого? — хватаясь за волосы, вопил старик. — На правительство наше. Видал ты такое свинство —

печатать деньги на бумаге, которая расплывается?

— Нет, — вполне серьезно отвечал Марьянский. — Такой бумаги, чтобы расплывалась, я не видел.

— Ну так вот, полюбуйся! — сунул старик под нос Михаю несколько грязных комков, которые выскреб из своих сапог.

— Что это?

— Наши бывшие пятидесятки! Истер их в сапогах, пока танцевал.

Марьянский от изумления рот разинул.

— Не может быть!

— А вот может, сынок. Ноги-то во время танца вспотели, а деньги по голенищу вниз сползли. Вот и все. Не вешаться же мне из-за них. Что случилось, то случилось.

— Но что ж мы-то теперь делать будем?

— Как что? А я на что? — вмешался в разговор Картони, ударив себя кулаком в грудь. — Вот было бы дельце, если бы у мойванского чабана не нашлось сотни-другой форинтов! Сколько вам надо, ваша милость?

Управляющий попросил взаймы двести форинтов; хозяин (теперь уже совершенно протрезвившийся) отправился на чердак и немного погодя вернулся оттуда с деньгами.

В доме еще шумел пир, но дудка больше не свистела (ей ножом-складнем вынули душу). Кошкар стоял у колодца, окунал голову в ведро с водой, Сурина, придя в веселое расположение духа, взобрался на дерево посреди двора и кукарекал оттуда петухом.

— Не своди с ума моих кур, сударь, — кричала ему снизу хозяйка, — а не то я рассержусь.

Подобравшись тихонько к чабанихе, Марьянский спросил шепотом:

— А что за цыпленочка держите вы у себя в хлеву?

Хозяйка испуганно уставилась на него:

— Т-с! Боже мой, как же это вы пронюхали? Негде мне было больше поместить мою душечку! А ведь она мне и диамантов дороже!

— Но кто она?

— Долго рассказывать, потому как…

Чабаниха пустилась в объяснения, но было уже поздно: подкатила запряженная коляска, и старый Кёрмёци злым голосом закричал:

— Садись, племянник! Быстро, быстро!

Они сели в экипаж и поехали.

— Расшиби бог этот Лопатинский лес. Обратно другой дорогой поедем! — заявил старик. Однако не успели они отъехать и нескольких шагов, как увидели, что за ними с криком: «Расписку! Расписку!» — бежит старый Картони.

Кёрмёци рассвирепел. Остановив коляску, он возмущенно бросил Картони, размахивавшему листком бумаги:

— Ах, вон как! Чего ж вы раньше не говорили, что вам расписка нужна?

— К чему она мне? Вам, сударь, нужна расписка. Вот возьмите да спрячьте ее получше!

Кёрмёци взял листок бумаги и прочитал жирные буквы, начертанные рукой чабана (да-да, Картони ведь в свое время и в школе учился — в латинской школе города Бестерце!):

«Свидетельствую, что я одолжил Господину Его Милости Петеру Кёрмёци двести форинтов.

Йожеф Картони»