Том 2. Повести
Шрифт:
Почтеннейший Апро склонил голову.
— Да, Да, сущая правда.
— Они бы меня живьем съели, и мой авторитет и влияние, которыми я также обязан им, были бы подорваны. А как только это заметили бы мои вкладчики, они тоже ополчились бы на меня. Разве не так?
— Ваша правда, сударь, — пробормотал Апро, зябко запахивая полы своего серого decorum'a. — Об этом, милостивый государь, не может быть и речи: я тоже понимаю общественные различия.
— Ну вот видите, видите, — произнес Колоши, улыбаясь с облегчением, — недаром я говорил, что вы умный человек. Но почему
— Потому что возможно и другое, — отрезал Апро.
— Как так?
Почтеннейший Апро с гордостью вскинул голову, точно жираф, и важно, медленно произнес торжественным тоном:
— А так, что я поднимусь на ступеньку выше.
Колоши удивленно уставился на него. Этот неожиданный поворот смутил его. Рехнулся, что ли, этот сапожник, или он просто недостаточно хорошо понял, что ему было сказано? Но сомнения его длились недолго, так как старик распахнул накидку и из кармана сюртука вытащил кипу бумаг.
— Вот, сударь, мои фамильные документы. Просмотрите их, пожалуйста. Мой прадед был барон Станислав Апровский; он эмигрировал в Венгрию из Варшавы в 1801 году и стал управляющим в имении одного из графов Телеки. У него много детей, и все они избирали своею профессией ремесло и отказывались от баронского титула, потому что иначе их засмеяли бы. Они решили лучше называться Апро, как прозвал их народ. Вот здесь в подлинниках все документы, свидетельства о крещении. Я никогда не интересовался ими, никому не рассказывал об этом. Мне они не нужны. Каждый человек стоит столько, сколько он сам о себе полагает, и ни капельки больше или меньше. Смею вас заверить в этом, милостивый государь. И еще скажу вам, государь, что моя дочь Катица — такая же чистокровная баронесса, как и те, что ходят в атласных туфельках и подметают эту грешную землю своими шелковыми шлейфами.
Этот оборот дела настолько поразил господина председателя, что он пришел в совершеннейшее замешательство; против такого козыря ему нечем было ходить, и он, дабы выиграть время, стал просматривать документы. Наконец он взял себя в руки и с шутовской почтительностью склонился перед сапожником:
— Поздравляю вас, господин барон.
Почтеннейший Апро покраснел до ушей, но сдержался, ожидая от вершителя своей судьбы доброго слова.
Колоши, собрав документы, протянул их сапожному мастеру.
— Восхитительное и поразительное открытие, это несомненно. Однако, к сожалению, оно не приведет к цели. Еврей, как известно, ничего не дает под прошлое. А я, стоя во главе этого финансового учреждения, уподобляюсь до определенной степени еврею, который оперирует настоящим ради будущего. А настоящее, милейший, состоит в том, что вы все же только лишь местный сапожник, а Катица — дочь сапожника. И потом заметьте себе, — и тут его спесь сорвала сдерживающий клапан самообладания и на полных парах вырвалась наружу, — да-с, заметьте себе, что для Колоши даже барон Апровский — такая же мелюзга, как и Апро! * Понятно вам?
Почтеннейший Апро не пришел в ярость; наоборот, он ответил еще более почтительным тоном:
—
— Именно так.
— Иначе говоря, то, что я поднялся на ступеньку выше, ничего не меняет?
— Приблизительно так.
— И что на этой основе ничего не получится?
— Да-да.
— Следовательно, мне пока лучше уйти и поискать иные средства, которые привели бы к цели?
Сказав это, барон-сапожник направился к двери со спокойствием и достоинством римского сенатора.
Его милость неприятно кольнула загадочная фраза, и он невольно спросил, сделав несколько шагов вслед за Апро:
— Смешно! О каких же это средствах вы думаете? Сапожный мастер обернулся в дверях и улыбнулся; в этой улыбке было что-то зловещее.
— А я думаю так, прошу прощеньица, что сейчас я попробовал подняться на одну ступеньку выше, но этого оказалось недостаточно. Теперь очередь вашего благородия спуститься на ступеньку ниже. И тогда мы все же где-нибудь встретимся.
Утром следующего дня перед витриной лавки «Иштван Апро с Компаньоном» собралась большая толпа народа. Произошло чудо, подобного которому никто не помнит. Люди карабкались на спины впереди стоящих, стремясь разглядеть что-то, — если иначе нельзя, то хоть через плечи других. Казалось, будто мы перенеслись на несколько столетий назад и в витрине выставлен знаменитый сапог достойнейшего Михая Телеки *, потерянный им — если верить летописи — в грязной луже во время бегства после сражения.
Часов в девять утра большинство людей стекается по улицам и улочкам благородного города по направлению к рынку: Спешат истцы и ответчики, спешат адвокаты, чиновники (впрочем, разве чиновники спешат?) — словом, множество самых различных людей, куда бы ни влекли их дела, в большие здания на главной площади или в другие части города, в основном встречается здесь.
Уже издали каждому могло броситься в глаза людское скопище вокруг одного-единственного места. Зрелище явно интересное, и все, у кого даже были срочные дела, не могли удержаться, чтобы не остановиться на минутку посмотреть: что поделаешь, человек — существо любопытное, даже если и не носит юбки.
«Но что там может быть? — ломает себе голову прохожий, не успев еще даже подойти к этому месту, глядя, как приливают и отливают пестрые группы людей. — Разве что пожар в самой лавке? Но ведь тогда бы и дым был, и люди тушили бы огонь. Какое-нибудь несчастье? Но тогда на лицах было бы сочувствие, и в воздухе звучали бы голоса сожаления. Но нет — эти люди просто взволнованы, они возбужденно жестикулируют, потрясают палками и тростями и в смятении расходятся».
Ай-яй-яй, да что же там за чертовщина? Нашлись и такие, кто не постеснялся пуститься бегом, лишь бы поскорее добраться до места и не упустить, паче чаяния, из-под носа удивительное зрелище.