Том 2. Повести
Шрифт:
Продажу своей тяжбы Балашша надеялся сохранить в тайне, — «Смотри и ты, Мими, не проговорись об этом ни одной живой душе!» — чтобы о сделке как-нибудь не пронюхали кредиторы. «Даже Беньямину Сабо, моему управляющему, не стоит говорить об этом», — решил Балашша и попросил его только привезти документы по процессу. Якобы на предмет их изучения.
В назначенный день барон велел оседлать лошадь, набил бумагами ягдташ, а в кобуры седла засунул два пистолета с нарезными стволами.
— Рехнулся, что ли, хозяин-то? — недоумевали слуги на замковом дворе. — На охоту едет с ягдташем, а без ружья?!
Выдалось великолепное
А сколько маленьких трагедий ежеминутно разыгрывалось на этой дороге! Но, к счастью, есть здесь и трогательно-радостные картинки. Вот шагает рядом со своей мамой красавица Аннушка. Сегодня на ярмарке ей купят приданое: сапожки с рантом, молитвенник за одну крону, шелковую косынку, расшитый цветами полушубок и… ой, чуть не забыл! — венок свадебный, из восковых цветов. Словацкие телеги с проворством черепахи ползут по дороге: в них впряжены малорослые, с развесистыми рогами волы, а кое-где и коровы. Поэтому тем, кто едет на повозках, ничуть не трудно весело болтать и шутить с шагающими рядом, по обочине, пешеходами. Зато палоцы мчатся по дороге, словно ветер, на своих красавцах рысаках, обгоняя друг друга и на скаку выкрикивая всякие гадости в адрес лошадок своих соперников. Вот едет Даниель Курлик, кондитер из Кеккё. Он везет на ярмарку две большущие скрыни пряников, испеченных в форме сердечек, детских колыбелек, гусаров. У Курлика самое поэтическое изо всех занятий ремесло, существующее целиком за счет любви. Потому что пряники сердечком покупают для девушек, колыбельки — для молодиц, а гусаров и для тех и для других. Пряники какой-либо иной формы нынче спросом не пользуются.
Богатые мастера, вроде портного Яноша Бочко из Кюртёша или Матяша Капора — эстергайского сапожника, везут свои творения в островерхих сундуках, на крышках которых важно расселись благоверные супруги наших мастеров. Здесь же, на повозках, виднеются и составные части будущей рыночной палатки. Мастеровые же победнее, как, например, Иштван Фильчик, плетутся по обочине дороги пешком, повесив на шею пару новых, отменной работы сапог. У Фильчика еще нет ни повозки, ни сундука, ни женушки. Но на сундуке Матяша Капора, возле супруги мастера, сидит некая особа (Жужика, дочка эстергайского псаломщика), которая, если господу богу угодно, будет когда-нибудь стирать Фильчиково белье.
Вот почему сапожник так обиделся на небрежное приветствие прокатившего мимо на телеге Капора:
— Эй, Фильчик, привет!
Фильчик чуть со стыда не сгорел от такого оскорбления и тут же принялся изобретать хитроумнейшие планы, как бы отомстить Капору. Между тем он то и дело поглядывал на дорогу: не нагонит ли его кто-нибудь из знакомых, который мог бы пригласить Фильчика к себе на телегу. А уж о том, чтобы его пригласили, Фильчик
— Эгей, ваша милость, постойте!
Управляющий заметил мастера и приказал кучеру придержать лошадей.
— Что вы хотели нам сообщить?
Молодой мастер (Фильчик, о котором я в свое время уже писал как о старике *, в дни описываемых здесь событий был еще молодым, веселым и добрым малым лет тридцати) тут же принялся на чем свет стоит ругать своего попа:
— Вы только подумайте, что вытворяет этот хомяк в сутане!
Хорвати, как истый протестант, страстно ненавидел католических попов и страх как любил делать им всяческие неприятности. Поэтому он сразу же заинтересовался.
— Поп? Ну, что он там опять натворил?
— А вот что, ваша милость. Знаете вы Дёрдя Суханского?
— Как же! Лет десять тому назад он у меня резчиком по дереву работал.
— Представьте себе, наш поп вот уже шестой день отказывается его хоронить.
— Черт побери! Шестой день?! Интересное дельце. Да как же это церковная община-то терпит?
Фильчик потупил свою косматую голову.
— А что же тут поделаешь?
— Ах он, такой-сякой! — распаляясь, воскликнул управляющий и гневно засверкал очами. — Безобразие! Об этом нужно будет доложить куда следует. Скандал поднять на всю Венгрию. Вы вот что, Фильчик! Садитесь-ка ко мне в экипаж да расскажите обо всем поподробнее!
Фильчик взобрался в коляску. Но, достигнув своей цели, он моментально переменил тон, словно тема, так разбередившая управляющего, вдруг надоела ему; теперь он стал скучающе пожимать плечами, отчего висевшие у него на шее кордовской кожи сапожки покачивались из стороны в сторону.
— А, пустяки это все! — пренебрежительно заявил Фильчик. — Стоит ли об этом рассказывать?
— Как? — запальчиво воскликнул управляющий. — Это, по-вашему, пустяки? Самоуправство и возмутительное хамство, подлежащее наказанию! И что же он говорит?
— Говорит, что канон не позволяет, — безразличным голосом отвечал Фильчик, беспокойно ерзая на неудобном переднем сиденье.
— Канон? Хотел бы я, черт побери, взглянуть на этот канон. Нет, не может быть. Есть, вероятно, какая-то другая причина…
— Возможно, — лениво протянул Фильчик.
— Может быть, Суханский в лютеранство перешел?
— Не-ет…
— Самоубийством покончил?
— Ну, что вы!
— Не ходил исповедоваться?
— Бог весть…
— Но ведь поп-то ссылается хоть на какой-нибудь предлог? Почему он отказывается хоронить?
Фильчик улыбнулся ехидно, как это делают великие юмористы, и с наивной, глуповатой миной выпалил:
— Одна-то причина есть, господин управляющий. Ведь этот самый Суханский не умер еще.
Тут писарь Холеци так расхохотался, что от смеха у него даже слезы на глаза навернулись.
— Ну и шельма ты, Фильчик, черт бы тебя побрал!
Управляющий же Хорвати просто рассвирепел от глупой выходки сапожника и в первый миг хотел попросту вышвырнуть его из экипажа, но тут же одумался, найдя, что приличнее будет принять все за шутку.