Том 2. Поэмы

Лермонтов Михаил Юрьевич

XXII

Всегда он с думою унылой В ее блистающих очах Встречает образ вечно милый. В ее приветливых речах Знакомые он слышит звуки… И к призраку стремятся руки; Он вспомнил всё – ее зовет… Но вдруг очнулся. Ах! Несчастный, В какой он бездне здесь ужасной; Уж жизнь его не расцветет. Он гаснет, гаснет, увядает, Как цвет прекрасный на заре; Как пламень юный потухает На освященном алтаре!!!

XXIII

Не понял он ее стремленья, Ее печали и волненья; Не думал

он, чтобы она Из жалости одной пришла, Взглянувши на его мученья; Не думал также, чтоб любовь Точила сердце в ней и кровь; И в страшном был недоуменье… ……………… Но в эту ночь ее он ждал… Настала ночь уж роковая; И сон от очей отгоняя, В пещере пленник мой лежал.

XXIV

Поднялся ветер той порою, Качал во мраке дерева, И свист его подобен вою – Как воет полночью сова. Сквозь листья дождик пробирался; Вдали на тучах гром катался; Блистая, молния струей Пещеру темну озаряла, Где пленник бедный мой лежал, Он весь промок и весь дрожал… ……………… Гроза помалу утихала; Лишь капала вода с дерев; Кой-где потоки меж холмов Струею мутною бежали И в Терек с брызгами впадали. Черкесов в темном поле нет… И тучи врозь уж разбегают, И кой-где звездочки мелькают; Проглянет скоро лунный свет.

XXV

И вот над ним луна златая На легком облаке всплыла; И в верх небесного стекла, По сводам голубым играя, Блестящий шар свой провела. Покрылись пеленой сребристой Холмы, леса и луг с рекой. Но кто печальною стопой Идет один тропой гористой? Она… С кинжалом и пилой; Зачем же ей кинжал булатный? Ужель идет на подвиг ратный! Ужель идет на тайный бой!.. Ах, нет! Наполнена волнений, Печальных дум и размышлений, К пещере подошла она; И голос раздался известный; Очнулся пленник как от сна, И в глубине пещеры тесной Садятся… Долго они там Не смели воли дать словам… Вдруг дева шагом осторожным К нему вздохнувши подошла; И руку взяв, с приветом нежным, С горячим чувством, но мятежным, Слова печальны начала:

XXVI

«Ах! Русский! Русский! Что с тобою! Почто ты с жалостью немою, Печален, хладен, молчалив, На мой отчаянный призыв… Еще имеешь в свете друга – Еще не всё ты потерял… Готова я часы досуга С тобой делить. Но ты сказал, Что любишь, русский, ты другую. Ее бежит за мною тень, И вот об чем, и ночь и день, Я плачу, вот об чем тоскую!.. Забудь ее, готова я С тобой бежать на край вселенной! Забудь ее, люби меня, Твоей подругой неизменной…» Но пленник сердца своего Не мог открыть в тоске глубокой, И слезы девы черноокой Души не трогали его… «Так, русский, ты спасен! Но прежде Скажи мне: жить иль умереть?!! Скажи, забыть ли о надежде?.. Иль слезы эти утереть?»

XXVII

Тут вдруг поднялся он; блеснули Его прелестные глаза, И слезы крупные мелькнули На них, как светлая роса: «Ах нет! Оставь восторг свой нежный, Спасти меня не льстись надеждой; Мне будет гробом эта степь; Не

на остатках, славных, бранных, Но на костях моих изгнанных Заржавит тягостная цепь!» Он замолчал, она рыдала; Но ободрилась, тихо встала, Взяла пилу одной рукой, Кинжал другою подавала. И вот, под острою пилой Скрыпит железо; распадает Блистая цепь и чуть звенит. Она его приподымает; И так рыдая говорит:

XXVIII

«Да!.. Пленник… Ты меня забудешь… Прости!.. Прости же… Навсегда; Прости! Навек!.. Как счастлив будешь, Ах!.. Вспомни обо мне тогда… Тогда!.. Быть может, уж могилой Желанной скрыта буду я; Быть может… Скажешь ты уныло: Она любила и меня!..» И девы бледные ланиты, Почти потухшие глаза, Смущенный лик, тоской убитый, Не освежит одна слеза!.. И только рвутся вопли муки… Она берет его за руки И в поле темное спешит, Где чрез утесы путь лежит.

XXIX

Идут, идут; остановились, Вздохнув, назад оборотились; Но роковой ударил час… Раздался выстрел – и как раз Мой пленник падает. Не муку, Но смерть изображает взор; Кладет на сердце тихо руку… Так медленно по скату гор, На солнце искрами блистая, Спадает глыба снеговая. Как вместе с ним поражена, Без чувства падает она; Как будто пуля роковая Одним ударом, в один миг, Обеих вдруг сразила их. ………………

XXX

Но очи русского смыкает Уж смерть холодною рукой; Он вздох последний испускает, И он уж там – и кровь рекой Застыла в жилах охладевших; В его руках оцепеневших Еще кинжал блестя лежит; В его всех чувствах онемевших Навеки жизнь уж не горит, Навеки радость не блестит.

XXXI

Меж тем черкес, с улыбкой злобной, Выходит из глуши дерев. И волку хищному подобный, Бросает взор… Стоит… Без слов, Ногою гордой попирает Убитого… Увидел он, Что тщетно потерял патрон; И вновь чрез горы убегает.

XXXII

Но вот она очнулась вдруг; И ищет пленника очами. Черкешенка! Где, где твой друг… Его уж нет. Она слезами Не может ужас выражать, Не может крови омывать. И взор ее как бы безумный Порыв любви изобразил; Она страдала. Ветер шумный, Свистя, покров ее клубил!.. Встает… И скорыми шагами Пошла с потупленной главой, Через поляну – за холмами Сокрылась вдруг в тени ночной.

XXXIII

Она уж к Тереку подходит; Увы, зачем, зачем она Так робко взором вкруг обводит, Ужасной грустию полна?.. И долго на бегущи волны Она глядит. И взор безмолвный Блестит звездой в полночной тьме. Она на каменной скале: «О, русский! Русский!!!» – восклицает. Плеснули волны при луне, Об берег брызнули оне!.. И дева с шумом исчезает. Покров лишь белый выплывает, Несется по глухим волнам: Остаток грустный и печальный Плывет, как саван погребальный, И скрылся к каменным скалам.