Том 2. Поэмы

Лермонтов Михаил Юрьевич

4

Но в бурях битв не думал Измаил Сыскать самозабвенья и покоя. Не за отчизну, за друзей он мстил, – И не пленялся именем героя; Он ведал цену почестей и слов, Изобретенных только для глупцов! Недолгий жар погас! Душой усталый, Его бы не желал он воскресить; И не родной аул, – родные скалы Решился он от русских защитить!

5

Садится день, одетый мглою, Как за прозрачной пеленою… Ни ветра на земле, ни туч На бледном своде! Чуть приметно Орла на вышине бесцветной; Меж скал блуждая, желтый луч В пещеру дикую прокрался И гладкий череп озарил, И сам на жителе могил Перед кончиной разыгрался, И

по разбросанным костям, Травой поросшим, здесь и там Скользнул огнистой полосою, Дивясь их вечному покою. Но прежде встретил он двоих, Недвижных также, – но живых… И, как немые жертвы гроба, Они беспечны были оба!

6

Один… так точно! – Измаил! Безвестной думой угнетаем, Он солнце тусклое следил, Как мы нередко провождаем Гостей докучливых; на нем Черкесский панцирь и шелом, И пятна крови омрачали Местами блеск военной стали. Младую голову Селим Вождю склоняет на колени; Он всюду следует за ним, Хранительной подобно тени; Никто ни ропота, ни пени Не слышал на его устах… Боится он или устанет, На Измаила только взглянет – И весел труд ему и страх!

7

Он спит, – и длинные ресницы Закрыли очи под собой; В ланитах кровь, как у девицы, Играет розовой струей; И на кольчуге боевой Ему не жестко. С сожаленьем На эти нежные черты Взирает витязь, и мечты Его исполнены мученьем: «Так светлой каплею роса, Оставя край свой, небеса, На лист увядший упадает; Блистая райским жемчугом, Она покоится на нем, И, беззаботная, не знает, Что скоро лист увядший тот Пожнет коса иль конь сомнет!»

8

С полуоткрытыми устами, Прохладой вечера дыша, Он спит; но мирная душа Взволнована! Полусловами Он с кем-то говорит во сне! Услышал князь и удивился; К устам Селима в тишине Прилежным ухом он склонился: Быть может, через этот сон Его судьбу узнает он… «Ты мог забыть? – любви не нужно Одной лишь нежности наружной… Оставь же!» – сонный говорил. «Кого оставить?» – князь спросил. Селим умолк, но на мгновенье; Он продолжал: «К чему сомненье? На всем лежит его презренье… Увы! Что значат перед ним Простая дева иль Селим? Так будет вечно между нами… Зачем бесценными устами Он это имя освятил?» «Не я ль?» – подумал Измаил. И, погодя, он слышит снова: «Ужасно, боже! Для детей Проклятие отца родного, Когда на склоне поздних дней Оставлен ими… но страшней Его слеза!..» Еще два слова Селим сказал, и слабый стон Вдруг поднял грудь, как стон прощанья, И улетел. – Из состраданья Князь прерывает тяжкий сон.

9

И, вздрогнув, юноша проснулся, Взглянул вокруг и улыбнулся, Когда он ясно увидал, Что на коленях друга спал. Но, покрасневши, сновиденье Пересказать стыдился он, Как будто бы лукавый сон Имел с судьбой его сношенье. Не отвечая на вопрос (Примета явная печали), Щипал он листья диких роз, И наконец две капли слез В очах склоненных заблистали; И, с быстротой отворотясь, Он слезы осушил рукою… Всё примечал, всё видел князь; Но не смутился он душою И приписал он простоте, Затеям детским слезы те. Конечно, сам давно не знал он Печалей сладостных любви? И сам давно не предавал он Слезам страдания свои?

10

Не знаю!.. Но в других он чувства Судить отвык уж по своим. Не раз, личиною искусства, Слезой и сердцем ледяным, Когда обманов сам чуждался, Обманут был он; – и боялся Он верить, только потому, Что верил некогда всему! И

презирал он этот мир ничтожный, Где жизнь – измен взаимных вечный ряд; Где радость и печаль – всё призрак ложный! Где память о добре и зле – всё яд! Где льстит нам зло, но более тревожит; Где сердца утешать добро не может; И где они, покорствуя страстям, Раскаянье одно приносят нам…

11

Селим встает, на гору всходит. Сребристый стелется ковыль Вокруг пещеры; сумрак бродит Вдали… вот топот! Вот и пыль, Желтея, поднялась в лощине! И крик черкесов по заре Гудит, теряяся в пустыне! Селим всё слышал на горе; Стремглав, в пещеру он вбегает: «Они! Они!» – он восклицает, И князя нежною рукой Влечет он быстро за собой. Вот первый всадник показался; Он, мнилось, из земли рождался, Когда въезжал на холм крутой; За ним другой, еще другой, И вереницею тянулись Они по узкому пути: Там, если б два коня столкнулись, Назад бы оба не вернулись И не могли б вперед идти.

12

Толпа джигитов [57] удалая, Перед горой остановясь, С коней измученных слезая, Шумит. – Но к ним подходит князь, И всё утихло! Уваженье В их выразительных чертах; Но уважение – не страх; Не власть его основа – мненье! «Какие вести?» – Русский стан Пришел к Осаевскому Полю, [58] Им льстит и бедность наших стран! Их много! – «Кто не любит волю?» Молчат. – «Так дайте ж отдохнуть Своим коням; с зарею в путь. В бою мы ради лечь костями; Чего <же> лучшего нам ждать? Но в цвете жизни умирать… Селим, ты не поедешь с нами!..»

57

Наездники. (Примечание Лермонтова).

58

Осаевское Поле– так называли в начале XIX в. равнину, лежащую вдоль берега реки Асса.

13

Бледнеет юноша, и взор Понятно выразил укор: – «Нет, – говорит он, – я повсюду, В изгнанье, в битве спутник твой; Нет, клятвы я не позабуду – Угаснуть или жить с тобой! Не робок я под свистом пули, Ты видел это, Измаил; Меня враги не ужаснули, Когда ты, князь, со мною был! И с твоего чела не я ли Смывал так часто пыль и кровь? Когда друзья твои бежали, Чьи речи, ласки прогоняли Суровый мрак твоей печали? Мои слова! Моя любовь! Возьми, возьми меня с собою! Ты знаешь, я владеть стрелою Могу… И что мне смерть? – о нет! Красой и счастьем юных лет Моя душа не дорожила; Всё, всё оставлю, жизнь и свет, Но не оставлю Измаила!»

14

Взглянул на небо молча князь, И наконец, отворотясь, Он протянул Селиму руку; И крепко тот ее пожал За то, что смерть, а не разлуку Печальный знак сей обещал! И долго витязь так стоял; И под нависшими бровями Блеснуло что-то; и слезами Я мог бы этот блеск назвать, Когда б не скрылся он опять!..

15

По косогору ходят кони; Колчаны, ружья, седла, брони В пещеру на ночь снесены; Огни у входа зажжены; На князе яркая кольчуга Блестит краснея; погружен В мечтанье горестное он; И от страстей, как от недуга, Бежит спокойствие и сон. И говорит Селим: «Наверно, Тебя терзает дух пещерный! Дай песню я тебе спою; Нередко дева молодая Ее поет в моем краю, На битву друга отпуская! Она печальна; но другой Я не слыхал в стране родной. Ее певала мать родная Над колыбелию моей, Ты, слушая, забудешь муки, И на глаза навеют звуки Все сновиденья детских дней!» Селим запел, и ночь кругом внимает, И песню ей пустыня повторяет: