Том 1. Проза 1906-1912
Шрифт:
«Вы никогда там не живали?»
— Нет.
«И не были даже?»
— Ну так что же? если быть всегда, где бывал, так на одном месте весь век просидишь.
Помолчав, она спросила:
— А вы, Михаил Александрович, как?
«Что как?»
— Куда думаете весной ехать?
«Не знаю сам еще куда».
— Вот приезжайте к нам.
«Благодарю вас».
Опять помолчав, она снова завела тихо и робко:
— Что я у вас спрошу: Павел Иванович Мятлев, женился он или нет?
«Женился?! отчего вы думаете?»
Раиса молчала в темноте.
«Отчего
— Я не думаю, я спрашиваю. Отчего же бы ему и не жениться? — каким-то не своим голосом говорила Раиса. Помолчав, она прибавила: — Помните, как вы свои именины у меня справляли?
«Еще бы! этот день навсегда мне памятен!»
— И мне тоже, — сказала Раечка протяжно и умолкла.
Глава четырнадцатая
«Свое долгое молчание считаю простительным, теперь я совершенно спокоен и счастлив: я женюсь на Елене Ивановне Борисовой, которую люблю безумно; я очень занят и часто не буду иметь возможности отвечать на письма; желаю Вам счастья и всякого благополучия. Надеюсь видеть Вас в случае Вашего приезда в Москву».
Так как тут сидел Валентин, Демьянов молча положил письмо в карман пиджака.
«Письмо от Мятлева?» — спросил молодой человек.
— От него.
«Ну и что же? что он пишет?»
— Ничего особенного, — ответил Демьянов, вставая.
«Ты идешь?»
— Да.
«В какую сторону? нам не по дороге?»
— Не знаю — тут, в одно место, — рассеянно ронял хозяин.
Кажется, шел снег; кажется, Налимова не было дома; кажется, в театре тоже никого еще не было; какие-то улицы сменялись другими, знакомые сменялись незнакомыми, чтобы опять дать место известным; стучало в ушах, в голове, билось сердце, подкашивались ноги и поздно ночью, придя домой, он еще долго ходил по комнате, куря папиросу за папиросой, и лег усталый, с пустой головой, уничтоженным сердцем, разбитым телом, ясно чувствуя порог свадьбы.
Глава пятнадцатая
Громкий смех встретил входившего Демьянова.
«Ну, как Валентин всех напугал своим письмом, особенно Матильду Петровну!»
— Да, я уже имел удовольствие сегодня по телефону быть названным бездушным, бесчувственным, мумией и т. п. Вероятно, она думала видеть меня уже выбросившимся из окна.
«Я думаю, вы этим доставили бы удовольствие не одной ей».
— Вы думаете о самом заинтересованном персонаже?
«Вот именно».
— Ну, этой радости, пожалуй, от меня не дождаться!
«Вы все-таки ответили на письмо?»
— Сейчас же поздравил очень любезно: всякий волен искать счастья, где ему угодно.
Темиров смотрел на говорящего, но ничего особенного не было в сегодняшнем лице Демьянова.
«Вы проигрываете с веселым лицом?»
— Вовсе нет, я просто не иду за невозможным; этот человек для меня не существует — вот и все; я совершенно свободен. «Вы не страдаете?»
— Теперь, конечно, нисколько.
«Вы не забыли, что мы хотели сегодня делать?»
— Выбирать купоны на жилеты: я для этого и приехал к вам.
«Я
— Мне очень лестно, что, так хорошо меня зная, вы еще находите во мне нечто достойное удивления, — улыбнулся Демьянов, снова наклоняясь над грудой пестрых материй.
Нежный Иосиф
[текст отсутствует]
Путешествие сэра Джона Фирфакса по Турции и другим примечательным странам
Глава первая
Мои родители были небогаты, хотя и принадлежали к роду Фирфаксов; я совсем не помню отца и матери, потеряв их еще в детстве, а воспитывался у дяди с материнской стороны, старого холостяка Эдуарда Фай; он был судьею в Портсмуте, имел небольшой дом, изрядную библиотеку и единственную служанку: экономку, домоправительницу, кастеляншу, кухарку, судомойку и мою няньку — кривую Магдалину. Из окон второго этажа был виден порт и суда, а во дворе был небольшой огород и несколько рядов роз. Дядя вел тихую и экономную жизнь, которая мне не казалась бедностью, но потом я сообразил, что мы могли бы жить и иначе, не будь мистер Фай грязным скрягой.
Я был шаловлив и непослушен, всегда воевал с уличными мальчишками, возвращался домой с продранными рукавами на куртке — и мистер Эдуард с Магдалиной взапуски меня бранили и не секли только потому, что все-таки я был сэр Джон Фирфакс.
В школе я подружился с Эдмондом Пэдж, сыном соседнего аптекаря. Трудно было предположить, какой отчаянный сорвиголова скрывался за бледным лицом Эдмонда, лицом «девчонки», как дразнили его товарищи. Правда, буйная резвость находила на него только временами, и тогда он был готов на самые сумасбродные затеи, на любую ножевую расправу, обычно же он был тих, послушен, скромен, помогал отцу развешивать лекарства, ходил каждое воскресенье в церковь и выслушивал до конца проповеди, опустив свои длинные ресницы. Говорил глухо и с трудом, будто чахоточный. Никто бы не узнал этого недотрогу, когда он заседал в портовых кабачках, куря трубку, затевая ссоры с иностранными матросами, играя в карты и ругаясь, как солдат, или когда он на лодчонке выходил в открытое море на всю ночь ловить рыбу или просто воображал себя вольным мореходцем.
Море привлекало нас обоих, и часто, лежа на камнях за городом, мы строили планы, как бы собрать удалую ватагу, отправиться по широкой дороге в Новый Свет или Австралию, смотреть чужие края, обнимать веселых девушек в шумных портах, разодеться в бархат, бросать деньги, орать за элем свободные песни, сражаться, грабить, никого не слушаться, ничего не жалеть — словом, делать все то, что нам запрещали домашние. Я был не похож на Эдмонда: я всегда был равно весел, никогда не прочь поцеловать краснощекую девку, перекинуться в карты, сверкнуть ножом, но до неистового буйства своего друга не доходил; зато он быстро утихал, я же все продолжал бурлить и вертеться, будто раз пущенный волчок.