Толмач
Шрифт:
Малой с шорохом долго тер обеими руками бритую голову. Голубые глаза его покраснели, он начал громко посапывать, лицо задергалось.
Тилле с беспокойством выключил микрофон:
– Воды дайте ему! Чтобы припадка какого-нибудь не было. После стольких падений, сотрясений и переломов…
Малой притих, объяснил:
– Просто у меня внутри все горит, как вспомню, что дальше было… И почему это я должен был платить, ебена крест?.. У нас договор был на 45 тысяч за постой?.. Был! Я заплатил? Заплатил! А что они там, твари болотные, потом повысили – какое мое дело?.. Они сто миллионов написать могут, с них станет, беспредел же. Да эти деньги только причина была,
– А зачем ей восемь лошадей?
– Откуда мне знать?.. Своим подружкам-давалкам подарить хотела. Или еще что. Ну вот, после жалобы в суд и напали в первый раз: летом пробрались ночью на ферму, где я спал, били, кричали, что буду солянку сборную мясную жрать из собственных органов… руку сломали… пытались задушить подушкой…
– Подушкой?.. Странная форма убийства. Особенно такого, как вы, здорового и крепкого человека. Рискованно, – скептически покачал головой Тилле.
– Вот не знаю, сам удивляюсь. Но точно так все было. Я апелляцию в генпрокуратуру – и тут же, осенью, второй раз накинулись сзади, бздюхи, избили кастетом, завязали глаза, заволокли в машину, предупредили, чтоб перестал дергаться, поганых лошадей забыл и по судам пороги обивать завязывал, а не то буду омлет из своих яиц хавать, а потом эскадрон смерти меня прикончит, как пса бешеного, да так, что и следовых остатков не останется… Потом влили в рот водки с клофелином и выбросили около «Сокольников» у мусорных баков. Вот, справки есть, сотрясение второй степени с тяжким ушибом мозга. И второй раз нос сломали, он у меня уже до этого сломан был. Так они его в другую сторону своротили, совсем дышать не могу. Ебальник уже на рукомойник похож стал, где нос, а где глаз – не разберешь. – И он полез в мешок за справками, но Тилле властно сказал:
– Потом! – и Малой продолжал, сжав кулаки и кривя лицо:
– Я жалобу в Думу, в Комиссию по правам человека – а на меня в третий раз нападают: зимой оглушили трубой, раздели догола, закопали по горло в снег и еще льдом обложили, скоты в сапогах… Это же чистая попытка умышленного причинения смерти! – Он бурно засопел и заворочался на стуле. Левый глаз его начал слезиться, в углах рта выступила белая пена. – Вот такие права человека мне показали. Так хорошо разглядел, что искры из глаз посыпались.
Тилле предусмотрительно попросил меня открыть окно и дать беженцу воды. Сам он во время рассказа Малого что-то усиленно писал на своем листе и сейчас повернулся к компьютеру, чтобы внести туда несколько фраз и цифр, сказав:
– Пусть продолжает!
Малой молчал. Сопение и свист перебитого носа. Шрамы глубоки и замысловаты. Из левого глаза сочится слеза. Помолчав, он говорит:
– Тогда я решил прямо на Страсбург выйти, один знакомый юрик из коллегии помог написать, перевести и отправить жалобу. И тогда эти суки избили в подъезде мою дочь, сотрясение и перелом ключицы, документы тут. А в карман ей на прощание записку для меня сунули: «Следующая – твоя блядюга. Вели ей подмыться – скоро будем»! – И он грохнул по столу кулаком. – Каково?
– Тише, Иван. Немец при чем? – сказал я ему. – Хорошо говорил. Говори дальше, до конца доведи. Оставь этот шум.
Он по-бычьи секунды три смотрел на меня, мигнул и обмяк:
– Понял. Все. Объясняю: точно так все и было. До меня дошло, что это конец. Я-то ладно, но жена, дочь!.. Я их спрятал в Барнауле, ферму продал, а сам вот сюда. Вначале в Страсбург ткнулся – узнать, что к чему. Вот, говорят, в декабре суд будет. Мне бы до декабря продержаться, а там 10 миллионов долларов возьму, может, что-нибудь
И он откровенно подмигнул нам: сначала Тилле, потом мне. Когда я сказал об этом Тилле, он засмеялся:
– С кем, со мной совместно фирму открыть хочет? Шутник, однако! А что бы он хотел открыть? Какую фирму?.. 10 миллионов долларов – большие деньги.
Малой расплылся в блаженной улыбке:
– А то же самое, что и там. Коней разводить. У меня в Висбадене корешок есть, немец, скачками заведует…
– Фамилию знаете?
– Кристофом зовут, знаю, а вот фамилия… То ли Шриттер, то ли Дриттер, а может, и Бриттер. Он там самый главный… Ферму бы открыли, с отоплением, манежем, по «Мерседесу» бы купили – и жили бы хорошо. Вот вы люди грамотные, много чего можно было бы вместе накумекать…
– Например, сосиски продавать, – поддержал я его. – Тут шутят, что три профессии никогда не умрут в Германии: пивовар, мясник и могильщик.
– И все вполне доходные профессии, заметьте, – поддержал разговор Тилле, заметив мне тихо и мимоходом: – Ну как же русские не мечтатели? Он уже ферму с нами вместе открывает… – Потом включил микрофон и спросил: – До этого случая с кражей лошадей у вас были когда-нибудь проблемы с российскими органами безопасности?
– Все очень просто – не было. Я же спортсмен, а не бандит! Это они, скоты в сапогах, на меня нападали, а не я на них. Вон, там написано, кто я такой, – Малой указал на пожелтевшую газету с мятыми краями (она весь разговор лежала перед нами на столе).
– Со статьи ксерокс надо сделать, а то порвется вся скоро, – посоветовал я ему, подумав, на скольких столах эта газета уже побывала и в скольких руках была мята.
– Что вас ожидает в случае возвращения на родину? – продолжал записывать на пленку Тилле.
– Лютая смерть.
– А в Барнауле, например, вы не могли бы открыть подобную ферму? Вы же спрятали там вашу семью. После продажи фермы у вас и деньги есть наверняка. Так почему бы вам не поехать в Барнаул? Там за десять миллионов долларов многое сделать можно, – осторожно предложил Тилле.
Но Малого было не пронять.
– Мафия всюду найдет, – уверенно отрубил он.
– Какая мафия?
– Эскадроны смерти, пятнистый ОМОН… Одна бульда. На кого им «фас» скажут – тому и врезают шершавого…
– Других причин, кроме названных, нет?
– А что, мало?
– Мы не на рынке: мало, много. Нету других причин?.. Хорошо. Может быть, хотите что-нибудь добавить?
– Дайте стойло до декабря. А там деньги придут…
– Да-да, фирму откроем, лошадей пасти будем, – ответил Тилле, выключил магнитофон, начал собирать бумаги. – Три месяца законные у вас есть, а дальше видно будет.
– Можно и продлить, через адвоката. – добавил я вполголоса Малому, на что тот согласно кивнул, а Тилле, услышав слово «адвокат», бегло посмотрел на меня, но ничего не сказал, только вздохнул и сообщил, что беседа закончена.
Малой, шумно вздыхая, со стуком, свистом, топом, сопом и храпом полез из-за стола, выволок хромую ногу и, массируя ее и глядя снизу на Тилле, попрощался:
– Ауфвидерзен! [43]
Тилле сделал мне знак задержаться и, выждав, когда Малой, доковыляв до двери, исчез, спросил:
43
От auf Wiedersehen (нем.) – до свидания.