Только вперед
Шрифт:
Человек десять студентов, тоже в кожаных перчатках, легко, будто танцуя, передвигались по залу. Они то яростно молотили воздух кулаками, двигаясь вперед, то вдруг наклонялись и отступали, защищая лицо огромными перчатками. Казалось, каждый ведет бой с собственной тенью.
В дальнем конце зала шесть юношей дружно прыгали через скакалки. Пестрые веревочки быстро мелькали в воздухе; юноши прыгали то на одной ноге, то на другой, то двумя ногами вместе.
Это тренировались студенты-боксеры.
Леня отошел от двери и направился дальше по
К обычной черной доске, какие есть во всех школах, был прикреплен кнопками большой фотоснимок. На нем изображены футбольные ворота, вратарь и устремившиеся к воротам нападающие. Один из игроков вел мяч. Вратарь изогнулся, готовясь к броску.
Возле доски стоял студент с указкой и преподаватель. Кочетов прижался ухом к приоткрытой двери. Студент уверенно рассказывал, какую комбинацию должны сейчас провести игроки: кому должен передать мяч нападающий и куда надо ударить, чтобы вратарь не смог взять мяч.
«Да это настоящее искусство!» — восхищенно подумал Леня.
Он и сам играл в футбол, но никогда не думал, что можно так детально, с чертежами и сложными расчетами, изучать эту игру.
То, что увидел Леня в другой комнате, озадачило его. Студенты в белых халатах стояли возле скелета, девушки сидели за длинным столом, склонившись над черепом и какими-то костями. Леня поспешно захлопнул дверь.
Побывал он также в огромном светлом гимнастическом зале, в химической лаборатории…
Поздно вечером, усталый, но довольный, ушел он из института. Решение его окончательно окрепло.
Глава четвертая. Секрет скорости
Эта мысль возникла не у Кочетова и не у Галузина. Впервые сказал об этом Николай Александрович Гаев. И сказал так буднично просто, словно дело шло о чем-то самом обычном.
Был сентябрь 1937 года. Уже целый год Леонид Кочетов занимался в институте физкультуры.
Гаев сидел в бассейне, на трибуне, и наблюдал за тренировкой Леонида, который под руководством Галузина отрабатывал в это утро технику движения ног.
Галузин в институте, как и в детской школе, преподавал плавание.
Леонид держался руками за длинную, выкрашенную под цвет воды, зеленую доску и быстро плыл, работая одними ногами. Так, «без рук» проплыл он свою обычную утреннюю порцию — тысячу метров. Сорок раз пересек бассейн.
Николай Александрович сидел молча. Он присутствовал на тренировке уже не первый раз, внимательно следя за Кочетовым.
Леонида до сих пор удивляло лицо Гаева, хотя казалось бы, за год он мог привыкнуть к нему. Худощавое, с резко очерченными губами, скулами и подбородком, с высоким лбом и наголо обритыми волосами, оно на первый взгляд казалось чересчур строгим и даже суровым.
Сначала Леонида удивляла сухощавость Гаева. Он даже как-то спросил Галузина, не болен ли секретарь партийной организации.
— Здоров, как бык! — смеясь, ответил Иван Сергеевич. — А худоба эта, Леня, — от горячего сердца. Беспокойный
— А вы, значит, плохой? — засмеялся Леонид, оглядывая грузную фигуру тренера.
— А я — хоть и толстый, но тоже ничего! — улыбнулся Галузин. — У меня ведь полнота не от самодовольства и важности, а от излишней доброты. По этой самой доброте и распустил я вас, молодых. Иначе не осмелился бы ты своему учителю задавать такие дерзкие вопросы!
Николай Александрович преподавал лыжный спорт в институте. Он был чемпионом страны по двум дистанциям — 18 и 20 километров — и всегда находился в отличной форме.
— Когда же он тренируется? — изумлялись студенты и преподаватели, целыми днями видя его то на корте, то на ринге, то в бассейне, то на гаревой дорожке.
Гаев знал, у кого из боксеров тяжела работа ног, кто недостаточно стремителен на ринге, кто слаб в защите; знал, кому из штангистов лучше всего дается жим двумя руками, а кому надо особенно упорно тренировать рывок правой рукой, кто из спортсменов сейчас в форме и кто работает вяло.
— Гаев ночью бегает на лыжах! — говорили институтские остряки. — А спит он во время массажей!
Лишь некоторые из студентов знали, как точно и напряженно построен режим дня у Гаева и как неуклонно Николай Александрович следует ему. Загруженный работой, он все-таки никогда не пропускал тренировок. Только расписание их ему пришлось сдвинуть. Утреннюю тренировку он проводил, когда другие люди еще спали. Каждый день ровно в шесть утра выходил Гаев в парк (он жил в пригороде, в Удельной) и полтора часа бегал на лыжах. По вечерам снова можно было видеть его высокую фигуру в коричневом лыжном костюме, мелькающую меж деревьев парка.
…Леонид кончал тренировку. Гаев больше часа молча наблюдал за ним. И лишь когда Кочетов вылез из воды и вместе с Галузиным подошел к Николаю Александровичу, тот будто между прочим сказал:
— А не кажется ли вам, друзья, что всесоюзный рекорд на двести метров можно улучшить?
Кочетов и Галузин переглянулись. Двухсотметровка, правда, была коронной дистанцией Леонида. Недавно он даже завоевал в ней первое место в чемпионате Ленинграда, но о рекордах они еще и не мечтали.
— Не рановато? — смущенно спросил Леонид.
— Делать хорошее, нужное дело никогда не рано! — уверенно сказал Гаев. — Не боги горшки обжигают…
На этом разговор и кончился. Два дня Галузин и Кочетов делали вид, будто не вспоминают о словах Гаева. На третий день, во время «прикидки» на двести метров, Галузин на финише, щелкнув секундомером, засек время Леонида и словно из чистого любопытства отметил:
— Подходяще! Всего две и три десятых не дотянул!
Кочетов сразу понял тренера. Он и сам мысленно уже не раз сравнивал свои результаты с рекордом: обычно ему не хватало 2–2,5 секунды. Но он и на этот раз ничего не сказал Галузину. Даже сама мысль о рекорде пугала Леонида.