Токио
Шрифт:
Громко играет блатная музыка. Руль обмотан синей изолентой. На панели, как и во всех машинах, нацарапано: «Помни, тебя ждут дома!»
– С каждым годом дедовщина слабеет, товарищ лейтенант… – с сожалением сказал он.
– По-твоему, это плохо?
– А что хорошего?
– Когда только пришел, также думал?
– При чем тут, как я думал? Вот этот призыв вообще никто не гонял. Если бы их строили, как нас… Каждый день сладкий стол и все, как положено. Поэтому мы шаристые стали. И у нас никто на лыжи не вставал. А этот призыв не гонял никто. Им ничего не надо. Нас всех с машин поснимали,
У забора толкаются и борются даги, громко кричат на своем языке. В вязаных шапках, сверху которых небрежно одеты солдатские ушанки. В ватных штанах, рукавицах и валенках. С намотанными на лице шарфами, видны только черные глаза.
– Товарищ лейтенант, до вас здесь лейтенант Никольский служил на вашей должности. Когда он увольнялся, ему такой чек насчитали, сколько и чего он должен. Это таджик постарался. Вот сейчас вы пришли. Вы машины у таджика приняли. А вы знаете, что он поменял на них потом все? Я увольняюсь скоро, иначе бы не сказал. Но раз он так со мной, то я вам говорю.
Обратно ехали мимо гарнизонной свалки. Задолго до нее вдоль дороги на снегу стали попадаться кучи мусора. А когда предстала сама свалка, я поразился, какое это грандиозное противное зрелище. Только что в степи и в лесу я восхищался простором и красотой природы. Насколько там было чудесно, настолько здесь мерзко. Как загажена и погублена земля. Подъезжает очередной УРАЛ, солдаты лопатами выгребают из кузова консервные банки, цинки, бумаги, тряпки, стекло.
Оглушительный непрерывный вороний грай. Их вспугнули, и они с резким карканьем низко кружатся. Мотоцикл с люлькой стоит у обочины. Хозяйственный военный пенсионер деловито ходит среди наваленных куч мусора, которые выше его. Ковыряет их палкой. Найдя что-нибудь, аккуратно складывает в люльку. Внук бегает рядом, помогает ему.
Проезжая мимо, глядя на все это из окна, я поморщился и невольно вспомнил:
«Да, и такой, моя Россия,Ты всех краев дороже мне».На столе под банкой с сахаром третий день лежал разорванный конверт. Отложив книгу, я некоторое время лежал на кровати, тупо глядя в потолок. Потом сел, налил чай, потянулся за сахаром.
В конверте не оказалось начала письма. Был только лист с окончанием:
«… и плачу. Родители твои очень плохо со мной обращаются. При тебе они еще ничего, а когда тебя нет, они меня постоянно обижают. Обычно я закрываюсь в нашей комнате и сижу. Ты все пишешь, что скоро уволишься. Когда это будет, я дождаться не могу.
Хоть бы ты приезжал почаще, а то появляешься раз в месяц. Лучше бы я с тобой жила в вашем Токио. Хоть ты и говоришь, что у вас условия ужасные. Мне кажется, что вместе с тобой мне хоть где было бы лучше, чем здесь. Тут я целый день лежу с книжкой и пью таблетки. Делаю вид, что заболела. Отец твой говорит, что я симулянтка и не хочу работать.
Предчувствия
Что мне делать? Мне очень плохо без тебя, солнышко! Я по тебе очень скучаю. Люблю. Целую. Твой котенок».
Прочитав, вкусив горького хлеба чужой жизни, я задумался. Положил письмо под банку, взял горячий стакан, осторожно сделал глоток.
Раздевалка густо заполнена паром. Плеск воды, сыро и невыносимо душно. Голые солдаты толкаются и галдят. По вешалкам, лавкам и на полу разбросаны шинели, шапки, сапоги. Кучи грязного вонючего нижнего белья. Серые портянки, кальсоны с желтыми пятнами.
Офицеры стоят в расстегнутых бушлатах. Шапки сдвинуты на затылок, мокрые от пота чубы и лбы. Равнодушно наблюдают. Некоторые подгоняют, ходят и покрикивают. Я перебираю от скуки солдатские военные билеты, водительские права, ключи, часы.
Таджик прячется за дверью. Сложив горстью ладони и набрал из крана холодной воды. Выходит солдат осторожно, боясь поскользнуться на мыльном полу. Таджик выплескивает ему на спину. Тот вздрагивает и резко оборачивается.
– Ты кого на… послал?! – гневно кричит таджик.
– Я? – растерянно удивляется боец. – Это не я, товарищ прапорщик!
– Не ты, да? Ладно, иди… – отпускает его таджик и, снова набрав из крана воды, ждет следующего.
Доктор осматривает больных, делает перевязки. У многих на теле видны татуировки. На плечах, груди, спине наколоты черепа, драконы, хищные птицы, иероглифы.
К доктору подходит симпатичный парень, у которого тело по пояс чистое, а ноги сплошь усыпаны страшными фурункулами.
– Ноги, как у леопарда! – смеются офицеры и прапорщики, морщась от зловония, которое источает мазь.
Юсупов хлестко бьет ремнем медленно одевающегося солдата. Тот сдавленно вскрикнул, исподлобья молча смотрит, кривя от боли лицо.
– Это еще что? – притворно строго спрашивает медсестра, сидящая возле весов.
– Ему нравится! – улыбаясь, заверяет ее капитан.
– Все равно нельзя! – она грозит пальцем и громко кричит: – Взвешиваться подходим!
К ней подходит толстый боец, увидев которого, она ахнула:
– А ты куда? Тем, у кого недобор веса! Валя, смотри что! – она хлопает бойца по пузу, вокруг которого намотана нитка.
– Что это у них за нитки? – спросил я.
– Типа талисмана… – зевая, вздыхает Бардельера.
В дверях появилась банщица в пальто поверх белого халата и истерично закричала:
– Быстро выходим! Сейчас воду горячую выключу!
На выдаче белья прапорщица с вещевой службы стоит окруженная солдатами. Некоторые стыдливо прикрывают пах рукой или мочалкой, но многие наоборот словно красуются перед ней.
– Почему грязное здесь складываете?! – кричит она, оглядывая всех.
– Где всегда складывали, там и складываем… – невозмутимо отвечает ей старшина роты.