Тогда ты молчал
Шрифт:
— Прекрати, — произнес Бергхаммер.
Он делал вид, будто его это не особенно задевает, но Мона слишком хорошо знала его и понимала, что у него внутри все кипит.
— С удовольствием, — Мона сказала неправду.
В конференц-зале установилась гробовая тишина. Не позднее чем сегодня вечером враждебное выступление Фишера против Зайлер станет достоянием всего отдела, и в этот момент Мона ненавидела Фишера так страстно, что ей пришлось взять себя в руки, чтобы не перейти к рукоприкладству. Она уставилась на Фишера, нет, она просто впилась в него взглядом и смотрела до тех пор, пока он с угрюмым видом не отвернулся. Пусть маленькая, но победа. За ней должны последовать другие: ей нужно было нейтрализовать Фишера раз и навсегда, пока он не принес большего вреда. Не получится у нее сотрудничать с этим человеком, она слишком долго не
— Есть лучшее предложение, — сказала она Бергхаммеру, пока он не придумал что-нибудь еще, что вылилось бы в еще большие потери времени, чем история с Джианфранко.
— Мона…
— Я продолжаю расследовать версию, имеющую отношение к Плессену, Патрик будет помогать мне. А вы сконцентрируйтесь на Джианфранко.
— Значит…
— На пресс-конференции ты скажешь, что мы в настоящее время занимаемся расследованием самоубийства врача, который ранее был пациентом Плессена и, возможно, каким-то образом связан с другими преступлениями. Может быть, средства массовой информации уже сами обнаружили эту взаимосвязь.
Бергхаммер ничего не ответил. Он рассматривал ее с непонятным выражением лица, но что-то подсказывало ей, что она выиграла.
Пока что.
— О’кей? — Мона вопросительно взглянула на Бергхаммера.
— Делай, что хочешь, — в конце концов сказал он.
Трудно было определить, чего в его тоне было больше — отчаяния или сдерживаемой ярости. Все присутствующие замерли от неожиданности и обратились в слух, потому что еще никто никогда не слышал от него ничего подобного.
32
В детстве время исчисляется минутами, у взрослых — часами, а у старых людей оно движется по кругу. У Хельги Кайзер была превосходная память, однако для нее время больше не являлось потоком с четко обозначенным направлением, скорее, она воспринимала его как озеро, в которое погружалась, когда ей этого хотелось. Тогда прошлое и настоящее проникали друг в друга, словно были одним целым, и вдруг оказывалось, что совершенно не важно, произошло ли событие пять минут назад или с того момента прошло уже пятьдесят лет, — интенсивность воспоминаний больше не менялась. Существовали и другие феномены, которые она наблюдала в себе с тех пор, как перешагнула семидесятилетний рубеж и осталась вдовой. К чему она, однако, не могла привыкнуть, так это к всевозрастающей немощи, только усиливающейся в результате операций и последующего мучительного лечения. Каждый день, просыпаясь, она злилась на свое тело, которое все чаще подводило ее. А это совсем не соответствовало тому ощущению жизни, которое сформировалось у Хельги Кайзер где-то между пятьюдесятью и шестьюдесятью годами и было одной из немногих все еще позволительных иллюзий, потому что как можно признать, что тебе скоро восемьдесят? Тогда уж, думалось ей, лучше сразу послать персональное приглашение старухе с косой!
Неужели так чувствуют себя все старики? Она этого не знала, да это ее и не интересовало. Она лишь изредка разговаривала с пожилыми людьми, ну разве что по необходимости, например, в магазинах или во время еженедельных обследований в больнице. Ее соседка из дома справа, с которой она была в неплохих отношениях на протяжении многих лет, умерла несколько недель назад, дом по левую сторону от ее жилья был выставлен на продажу еще с тех пор, как его владелец переселился в дом для престарелых. Хельга Кайзер никогда не была робкой особой, но сейчас, с возрастом, у нее не возникало ни малейшего желания завязывать новые знакомства. Она достаточно пережила, хорошо знала людей, больше уже некуда. С нее хватит!
Утро четверга было, как это часто случалось, сплошным мучением. У нее болела почка, в моче опять появилась кровь, а что это значило — она знала лучше все этих так называемых специалистов. И тем не менее, она решила идти в клинику не сегодня, а только завтра с утра, в свой обычный день. Она не знала, придется ли ей отменить данное решение, — если плохо себя чувствуешь, одиночество переносится вдвойне тяжело, — но одна только мысль о ее враче с беспомощным выражением лица отбивала у нее всякую охоту обращаться к нему. Медицина, как везде писали, совершила невиданный скачок вперед, болезни, названия которых сто лет назад звучали как смертный приговор, сегодня излечивались в два счета.
В чем же причина, что современные врачи намного
В ее молодости это была престижная профессия! Господин доктор, как она помнила, всегда мог рассчитывать на безоговорочное уважение со стороны своих пациентов и вел себя соответственно: самоуверенно, с авторитетным видом всезнающего дядюшки, что уже само по себе помогало лучше любых медикаментов. Сейчас врачи даже не утруждали себя советами, не объясняли, например, как следует питаться их пациентам. «Принимайте ваше лекарство, ешьте то, что вам нравится, а если вы этого не переносите, тогда не ешьте» — твердили они в унисон, что означало следующее: что бы вы ни делали, пытаясь своими силами справиться с болезнью, ничего не поможет. Возможно, таким образом просто проявлялась типичная фрустрация онкологов? Это и неудивительно, ведь, несмотря ни на что, шансы на выздоровление именно при той болезни, которой они посвятили жизнь, не увеличивались. В любом случае, Хельге Кайзер прямо и беспощадно сообщили, что в ее случае никакой надежды нет. Но ей можно рекомендовать курс лечения. Это предложение Хельга Кайзер безоговорочно отклонила. Она категорически не хотела мучить себя лицезрением других обреченных на смерть пациентов в прогрессирующих стадиях болезни, на примере которых она могла бы изучать свое состояние в ближайшем будущем.
Сегодня утром она оделась с большим трудом — боль не отпускала, тупая и монотонная, — и попыталась позавтракать, хотя аппетита не было. Тщательно намазанный маслом и медом бутерброд все же остался не тронутым на ее тарелке. Она лишь выпила свой любимый кофе со сливками, щедро сдобренный сахаром. И вот уже несколько часов она сидела на диване в своей гостиной и смотрела на улицу, на дождь, а общество ей составляла одна лишь боль, не оставлявшая ее в одиночестве ни на секунду.
Когда она была еще молодой, то, естественно, время от времени задумывалась над тем, что будет делать, если вдруг заболеет неизлечимой болезнью, но всегда была уверена, что сможет сама прекратить свою жизнь в нужный момент. Но когда сама попала в ситуацию, которую, если честно говорить, никогда не считала возможной, — ведь казалось, что такие катастрофы случаются только с другими людьми! — то к варианту добровольного ухода из жизни стала относиться совсем по-другому. Что бы ни говорила она вчера этой комиссарше, но факт оставался фактом: несмотря на все свои телесные проблемы, умирать она не хотела. Воля к жизни, как поняла она в один из моментов просветления, умирает последней, и этот инстинкт был, естественно, наследием древних времен, когда выживал лишь тот вид, который наиболее отчаянно сражался за свое существование.
Она взяла старый журнал из стопки прессы и полистала его, чтобы как-то скоротать время, пока можно будет включить телевизор. С утра и до обеда показывали только бульварные новости и ток-шоу, в которых люди с ужасными зубами орали друг на друга на плохом немецком языке, а она в ее состоянии этого не выносила. Было очень тихо, только шелестел дождь за дверью террасы. Сегодня она еще не выходила из дома, даже не открывала окно, но на улице, конечно, сильно похолодало, и может, поэтому начала болеть почка, — предположила она. Безо всякого интереса она пробегала глазами объявления, в которых говорилось о хитроумной экономии при уплате налогов, совершенном уходе за машинами и о новейших данных психологических исследований. Женатые мужчины живут дольше, чем холостые, — было, например, написано в журнале, — а вот на продолжительность жизни женщин брак ощутимого влияния не оказывает.
Так-так.
Она незаметно задремала, и ей приснился ее муж. Он сидел на чем-то похожем на кресло со спинкой из черных перьев. Муж был похож на Бога, он велел ей вызвать сантехника, потому что слив опять забился. Он махал своим указательным пальцем у нее перед носом, и она хотела отклониться, но ничего не получалось, потому что позади нее было что-то вроде стены. Его голос звучал намного настойчивее, чем тогда, когда он был жив. Она поймала себя на том, что действительно зауважала его. Раньше этого нельзя было даже представить, потому что в семье однозначно командовала она. «Поторопись, я хочу, чтобы ты была здесь», — гремел его голос, и вдруг, к своему изумлению, она услышала себя: «Да, дорогой, я скоро приду к тебе». Вдруг раздался приятный звон колокольчиков, пара облачков, похожих на овечек, проплыли мимо, солнце ярко осветило сияющий зеленый луг, и у нее стало тепло на сердце.