Тогда ты молчал
Шрифт:
— Она именно так и утверждала? А вы…
— Писать про эту историю только потому, что какая-то придурковатая домохозяйка что-то вообразила? Нет уж!
— И что же?
— Старик Плессен дал ей рекомендации в письменном виде. Дело в том, что он всегда так делает. Пишет от руки на своем бланке. В конце этого… ну, семинара. Что-то вроде итогового заключения.
— Ага.
— Мартинес показала нам его. Она пришла в редакцию и показала нам эту бумагу, и мы посчитали, что может получиться сенсация. Занимательная история, если только это правда. О’кей. Плессен, конечно, не звезда первой величины, но участвовал во всех этих ток-шоу, его сейчас знает много
— И это было правдой? Он действительно…
— Плессен этого и не отрицал. Сказал, правда, что она его неправильно поняла и тому подобное, но на бумаге было написано черным по белому «Ваш путь — одиночество» или что-то в этом роде.
— Там было написано, что Мартинес должна бросить мужа?
— Что-то вроде того: что муж Мартинес и ее дочка — это одно целое, которое она якобы может разрушить, — там так было написано. И что она должна уйти добровольно. Из-за ее семьи. Что-то вроде этого. Я так точно и не понял, что имелось в виду, но…
— Соня Мартинес должна бросить свою семью, потому что…
— Так было написано в той бумаге. Копия есть в редакции. И Плессен, как я уже сказал, этого не отрицал. Он сказал: «Это мой почерк. Но возможно, она неправильно меня поняла». Он даже предложил объяснить ей все еще раз. Но это уже не наше дело.
Мона задумалась.
— Когда это было? — спросила она.
— Приблизительно три недели назад. Статья пролежала пару дней в редакции, а затем попала в газету.
— Чего-то я не понимаю, — сказала Мона. — Она проходит этот… ну, курс, а затем идет к вам в редакцию… Не понимаю. Она же не обязана была ему подчиняться. Могла бы остаться со своей семьей.
— Мартинес пришла к нам, потому что ее бросил муж. Она думала, что муж ушел от нее, потому что она занималась у Плессена.
— Как, разве ее муж запретил ей это?
— Нет, но… Просто ей так показалось, может быть, потому, что это случилось сразу же после семинара. Мы, конечно, сначала подумали, что она говорит глупости. Но затем мы увидели эту бумагу.
— Когда был семинар?
— Я уже точно не помню. Месяц назад или что-то около того. Нет, раньше, шесть или восемь недель назад.
Шесть недель назад, по утверждению домоправителя, Роберт Мартинес вместе с дочерью выселились из квартиры. Может быть, Мартинес за чем-то вернулся. Может быть, ему нужны были деньги. Возможно, мотивом послужила обычная страховка жизни, оформленная его женой на него. Бауэр, Шмидт и Форстер должны были выяснить это. Буквы, вырезанные на животе мертвой Сони Мартинес, могли вывести на ложный след.
Еще один ложный след?
— Вы можете идти, — сказала Мона Хайтцманну, который с облегчением поднялся со своего места. — Я позвоню вам, если нам понадобится еще что-то узнать.
— Да. Я уже заранее радуюсь этому.
Хайтцманн захлопнул за собой дверь, а у Моны в кабинете остался въедливый запах его пота. Она открыла окно, и в комнату ворвался поток влажного, горячего, насыщенного выхлопными газами воздуха. Чертыхнувшись, Мона закрыла окно.
17
Мона провела у себя в кабинете совещание в узком кругу. Присутствовали Бауэр, Фишер и она. Форстер и Шмидт еще находились на месте преступления, чтобы допросить соседей. Труп Сони Мартинес отправили в институт
— Что с Робертом Мартинесом? — спросила она Бауэра.
— Он уже едет сюда, — ответил Бауэр. Лицо его было бледным — он как раз приехал с места преступления. Бауэр служил в отделе уже больше года, но все еще не привык к тому, что Бергхаммер любил называть «наши ежедневные отвратительные дела».
— Ты себя хорошо чувствуешь? — спросила Мона, понимая, что честного ответа ждать не приходится. Бауэр больше не мог позволить себе никаких проявлений слабости: его положение в КРУ 1 и без того было не особенно прочным. За спиной коллеги называли его между собой «девочкой». Худшего унижения и не придумаешь, но Мона надеялась, что он узнает об этой кличке не раньше, чем наконец сможет взять себя в руки. Если это когда-нибудь произойдет.
— Все о’кей, — как и ожидалось, ответил Бауэр, игнорируя издевательскую ухмылку Фишера. Чтобы отвлечься от своего самочувствия, он листал блокнот.
— Я говорил с Мартинесом по телефону, его привезет патрульная машина. Я подумал, что будет лучше, если он сначала приедет сюда. Для опознания, в общем…
— …мало что осталось, — перебил его Фишер, формулируя суть дела со свойственной ему грубостью.
— Да, — сказала Мона. — Пошлем ткани на анализ ДНК. Все остальное, в общем, имеет мало смысла. Что сказал Мартинес?
— Он рыдал, — ответил Бауэр. — Для него это ужасно, он в отчаянии.
— И что он сказал?
— Что был с дочкой в Испании и вернулся только позавчера.
— Он не пытался связаться с женой?
— Он говорит, что звонил в дверь, но она не открыла.
— Что за глупости, — сказала Мона. — У него должны же быть свои ключи от квартиры.
Бауэр передернул плечами.
— Он, вообще-то, здесь живет? — спросила Мона. — Я думала, он испанец.
— Да, но живет в Германии уже очень давно, говорит почти без акцента, работает в компьютерной фирме.
— Ты знаешь, в какой?
Бауэр полистал свои записи:
— Ее название «Софтвер Индастриз» или как-то похоже.
— Позвони туда и поезжай на фирму. Поговори с его шефом и коллегами. Я хочу знать, что за тип этот Мартинес.
— О’кей.
— Ганс, ты останешься здесь. Мы допросим его вместе.
Пока Бауэр выходил из комнаты, Мона закурила. Это была уже четвертая сигарета за сегодня, хотя она собиралась ограничивать курение шестью сигаретами в день. Фишер тоже закурил, глядя куда-то мимо нее, как всегда, когда они оставались вдвоем. Мона знала, что Фишер не любил разговаривать с женщинами, за исключением случаев, когда он расчитывал на секс, или на любовь, или на то и другое. В противном случае он просто не находил никакой общей темы для разговора. Это не делалось специально, нет, просто по складу характера он не был способен общаться с женщинами на равных. Возможно, это мучило его самого, а возможно, он этого и не осознавал. Рядом с ним Мона иногда чувствовала себя его матерью (хотя была слишком молода для этого), понимавшей, что ее строптивый сын хочет, чтобы его просто оставили в покое. Может быть, для Фишера существовали только два типа женщин: те, от которых он чего-то хочет, и те, которые от него что-то хотят. Вторые попадали в категорию «играющих на нервах».