Точка Зеро
Шрифт:
— Двух недель? — удивилась я.
— Ваши просветления не всегда будут совпадать, — горько усмехнулась мать Алиенора. — И они будут все короче. В остальное время вам будет ни до чего.
Пожалуй, она была права. Желание телесности — именно так я определила для себя эту пытку — снова заливало меня тяжелой густой волной. И я знала, что не выдержу и снова вернусь в Стэмфорд, к постели Мартина, где буду снова и снова тщетно пытаться соединиться с ним.
— А Тони? — спросила я.
— Гнев и ярость, — вздохнула аббатиса. — Голод. Стремление к насилию. И… безумное желание
Словно в ответ, из коридора донеслись хорошо знакомые мне кошачьи вопли, в природе которых я не сомневалась. Если бы у меня было тело, наверняка его передернуло бы от отвращения…
9. Кокос и персик
Люси изо всех сил пыталась заставить себя уснуть, но ничего не получалось. Она считала овец, скачущих через изгородь, бормотала про себя поток бессвязных слов на четырех языках, представляла, что едет на машине по улицам Лондона, сворачивая в бесконечные улицы и переулки. Но сон не шел. Если удавалось прогнать из головы Роберто, приходили мысли о Питере. А не о Питере — так о том неведомом, страшном, что подстерегало ее впереди.
Когда часы на башне пробили два, Люси спустилась в жральню и согрела молока. Надо было поспать хоть немного, утром предстояла дальняя дорога за рулем. Или все-таки не ехать? Возвращаясь к себе, она услышала из детской хныканье Джина и зашла к нему. Обычно Люси редко кормила сына ночью и уж точно не брала его к себе в постель, считая все эти новомодные родительские веяния глупостью и баловством. Но сейчас она об этом уже не думала. Покормив Джина, забрала его к себе в спальню и устроила на кровати рядом с собой, на половине Питера.
От тихого детского сопения рядом спокойнее не стало, но она словно нутром чувствовала: ей надо быть рядом с сыном, каждую минуту, пока еще можно.
Потихоньку ее начало затягивать в дремоту, но этот полусон был странным: Люси вроде бы спала, но одновременно видела в темноте смутные очертания предметов и слышала тихие звуки ночи за окном. А еще — словно рассказывала кому-то о своем детстве. То, о чем не знал никто. Даже Питер. Даже Светка. То есть знали, конечно, но далеко не все. И уж точно не о ее чувствах.
Люси редко вспоминала детские годы. Не потому, что они были плохими — наоборот. Потому, что они были слишком хорошими. Правда, только до третьего класса. Эти воспоминания служили ей потайным садиком, где она могла спрятаться от всех, перевести дух, набраться сил. Чем-то особо ценным, что используют только по особым случаям.
Дедушка Глеб… Люська была его любимой внучкой. Когда Наташка была маленькой, дед еще служил и домой зачастую приходил только ночевать, да и то не всегда. Тогда они жили все вместе в огромной четырехкомнатной квартире на Московском проспекте — дедушка и Люська с родителями и сестрой. Люське исполнилось полтора года, когда дед ушел в отставку.
Он был ее самым лучшим другом. Где они только не были, о чем только не разговаривали. Наташка уже ходила в школу,
Но Люську все это нисколько не огорчало. С дедом ей было лучше всего. Он знал в Ленинграде каждую улицу, каждый дом, каждый памятник. Они гуляли, и дед рассказывал ей о них чудесные, волшебные, захватывающие истории, которые Люська потом будет пересказывать туристам, неизменно приводя их в восторг.
А еще дед свободно говорил по-французски и учил ее, иногда они целый день могли говорить только на этом языке. «Может быть, когда-нибудь мы с тобой поедем в Париж», — говорил он и рассказывал об этом удивительном городе, где когда-то несколько лет прожил со своими родителями. В Париж Люська — уже Люси — попала только через четверть века, с Питером. И этот город, о котором мечталось с детства, отозвался в ней такой болью и тоской, словно она потеряла деда только что.
Он умер, когда Люське исполнилось десять.
Был ослепительно солнечный, но холодный январский день. Они с дедом гуляли в парке Победы. «Подожди минутку, — сказал дед, — я посижу». Сел на скамейку и вдруг начал задыхаться, его лицо побелело, а потом он упал на бок и больше не шевелился. Люська звала его, пыталась тормошить. Мимо прошли, не останавливаясь, женщина с коляской, две старушки, пожилой мужчина. Она кричала, звала на помощь. Наконец молодая девушка сказала, что дойдет до метро и попросит вызвать скорую.
Прошло много времени. Люська замерзла так, что не чувствовала ни рук, ни ног. Мимо шли люди, некоторые останавливались, но, узнав, что она ждет скорую, шли дальше. Ни один человек не остался с ней, не попытался помочь. Наконец белая машина с мигалкой медленно подползла по аллее.
Краснолицый врач в халате поверх куртки пощупал пульс, оттянул веко, покачал головой. Вдвоем с фельдшером они уложили деда прямо на землю, накрыли простыней.
«Ему же холодно так», — прошептала Люська, замерзшие губы не слушались.
Только теперь на нее обратили внимание. Ее о чем-то спрашивали, она что-то отвечала. Все, что было потом, она не помнила. Как оказалась дома — тоже. Может, кто-то привел, может, пришла сама. Люська долго болела и все никак не могла поверить, что дедушки Глеба больше нет. И никогда не будет. Ее постоянно знобило, и казалось, что она уже не сможет согреться. Без деда было холодно и одиноко, ничего не радовало.
Наконец Люська начала понемногу поправляться. В тот день, когда ей надо было идти к врачу на выписку, шел сильный дождь со снегом, и мама уговорила отца отвезти Люську в поликлинику на машине. Они уже возвращались, и тут отец вспомнил, что оставил в офисе какие-то важные бумаги. «Заедем на пару минут — и домой», — сказал он, разворачиваясь.