Точка опоры
Шрифт:
Путь не близкий. Сначала он ехал на трамвае, потом пошел по обочине дороги. Как всегда быстро и стремительно. Можно было бы в городе нанять извозчика, но дорог каждый пфенниг.
Владимир Ильич оглянулся: не тащится ли "тень"? Прошлый раз на пути в Баварию его приметил наипротивнейший тип в котелке, какими кишит Петербург. К счастью, мюнхенская квартира осталась без наблюдения. Не проследили бы здесь.
Позади пустынная дорога, и ни одна душа не знает, куда он пошел, невзирая на этот ненастный вечер. А все-таки осторожность не лишняя. Везде и во всем.
Матери послал письмо через
Справа сиротливо стояли голые липы. Давно опавшие листья догнивали на земле, похожей на черную губку, уже неспособную впитывать дождевую воду. За липами раскинулось огромное поле мертвых. Лет восемьдесят пять... Нет, уже восемьдесят семь минуло с той осенней поры, когда тут, застилая небо дымом, гремело сражение, названное историками "Битвой народов". Десятки тысяч убитых с обеих сторон! Вон братской могиле не видно конца. Она поросла травой, теперь жухлой и унылой, как мочала.
Над полем молча пролетел на юг запоздалый грач. Откуда-то забрел тощий козел. Потряхивая сивой бородой, щиплет с холма мертвую траву.
Пройдя возле скорбного поля половину пути, Владимир Ильич услышал частый стук молотков и зубил: в изголовье братской могилы каменщики в глубоком котловане закладывали фундамент памятника. В газетах писали будет величественным, поднимется чуть ли не на сто метров: гранитные фигуры витязей будут сторожить покой погибших.
Невдалеке слева за крестьянскими полями сгрудились острые черепичные крыши деревни Пробстгайд. Там после разгрома наполеоновских полчищ отдыхали на постое русские войска, изувеченные, безногие и безрукие солдаты залечивали в лазаретах раны.
Повернув туда, Владимир Ильич пошел по неширокой мощеной Руссенштрассе, названной так в честь русских войск. Хмурые от старости кирпичные дома, похожие один на другой, разделены каменными оградами. Во дворах хрюкали свиньи, мычали коровы. Струйки молока с легким звоном ударялись о стенки подойников. Опасаться, пожалуй, некого. Но, на всякий случай, Владимир Ильич, как бы всматриваясь в номер одного из домов, краем глаза глянул в даль пустынной улицы.
Ветер утих, и на деревню спустились ленивые от дождя сумерки.
Вот и знакомые ворота. Ульянов прошел мимо длинного дома в глубину мощеного двора, тщательно обтер ноги, отряхнул зонтик и постучал в дверь. Три частых удара, два редких.
2
Ему открыл сам хозяин, высокий, длиннолицый, светловолосый, подстриженный ежиком, с тугими усами, закрученными а ля кайзер Вильгельм.
– Гутэн абэнд!
– поздоровался Владимир Ильич, прикрывая за собой дверь.
– Гутэн таг, геноссе Мейер!
– отозвался хозяин, называя посетителя не господином, а товарищем, как было уже принято среди немецких социал-демократов.
Еще
– Снимайте скорее ваше пальто, - сказал Рау.
– Повесим сушить. А зонтик поставьте раскрытым на пол, чтобы стекла вода.
– Спасибо! Спасибо, дорогой друг!
– Гость немножко картавил, говорил без особого акцента, чувствовалось - знает немецкий с детства; приложил озябшие руки к печке.
– Ужасная погода!
– Перед рождеством у нас всегда такая.
– Завидовать нечему. Ну, ничего. В Пруссии бывает хуже.
– И у нас в Саксонии бывает. А в доме тепло. Грейтесь. Жена приготовит кофе.
– Я уже согрелся, - Владимир Ильич потер руки.
– А кофе от нас не уйдет. Сначала - дело.
– Пожалуйста. Я тоже люблю так. А геноссе Блюм там.
– Рау кивком головы указал в глубину дома.
– С самого раннего утра. Только за обедом немного отдохнул.
– А когда закончите?
– Средний лист уже готов.
– Да?! Это великолепно!.. А никто не видел?
– Я умею хранить тайну. Знаю конспирацию. И рабочие не подведут.
– Хорошо! Очень хорошо! Пойдемте, покажете.
Через длинную жилую комнату они направились в ту часть дома, откуда доносился слабый запах типографской краски.
– Печатник ждет, - рассказывал Рау, идя рядом с заказчиком.
– И обещает...
– К рождеству? Это будет отлично.
– Пока я не совсем уверен... Многое зависит от Блюма.
– Я думаю, он не подведет. А мы с вами, - Владимир Ильич, приостановившись, коснулся пальцами локтя типографа, - будем напоминать ему об уговоре, поторапливать. Мне очень хочется, чтобы наш с вами подарок прибыл к российским рабочим не позднее Нового года. Подарок новому веку!
– Будет, будет, - кивал головой Рау.
– А царю... Как это говорят?.. От смеха у Рау приподнялись усы, он сжал кулак и двинул торчком, как бы нанося удар под ребро.
– Покрепче!
– По-русски говорят: "Под микитки!" И - ко всем чертям!
– Так и надо.
Рау нравился Ульянову, и он был доволен тем, что предпочел Мюнхену крупный саксонский город, мировой центр полиграфической промышленности и книжной торговли. Не зря говорили, что в Лейпциге русский шрифт раздобыть гораздо легче, чем в каком-либо другом уголке Германии. Вскоре все устроилось, хотя и не без некоторых осложнений. Сначала ему рекомендовали типографию газеты "Лейпцигер фольксцайтунг". Побывал там, присмотрелся: типография большая, заказ может выполнить быстро, но... Уж очень много толчется там пришлых людей. Одни с заказами, а другие... Кто их знает откуда они? Немецкая полиция настороже. И через нее сразу все будет известно в Петербурге. Этак сам не успеешь взять газету в руки, а она уже окажется в охранном отделении. Рискованно. До крайности рискованно. Хорошо, что ему назвали эту тихую деревню, крошечную типографию надежного человека. Находка! Лучшего и не придумаешь. Только бы не выследили шпики.