Тьма. Том 5

Сухов Лео

К сожалению, один из его помощников уже подхватил пистолет- пулемёт и снова начал поливать наш щит короткими очередями. Тем временем, второй оставшийся на ногах «актёр» внимательно оглядывался по сторонам, держа пистолет наизготовку.

«Понятно! Тёму подловить хочет, гнида!» — разозлился я, скидывая с ящика остатки крышки и хватаясь за привычную рукоять «пушка».

— Готов! — сообщил я, вставая в полный рост с оружием в руках.

— Сн-ни-и-и-им-м-ма-а-а-ай-у-у-у-у! — предупредил Бубен, как в замедленной съёмке подбегая к Дуне и заталкивая

её за столб.

Снять щит опричник не успел: защита рухнула сама. Я видел в теневом зрении, как щит задрожал и пошёл рябью так, что сразу стало ясно: вот-вот упадёт. Поэтому и стрелять начал раньше, целясь в сторону «актёра» с пистолетом-пулемётом.

Две первых пули угодили в ещё не слетевший щит, а следующие три — кучно легли в голову, снося мужику часть черепной коробки.

Плечо обожгло болью. Это выстрелил в меня последний «актёр». Но прицел ему сбила тёмная, чернее самой темноты, тень, которая метнулась откуда-то из-под потолка, едва он повернулся ко мне.

Этому последнему стрелку я вбил по пуле в руку с оружием и в колено. Дальше стрелять не стал, побоявшись попасть в Тёму, который терзал мужику загривок, отчего тот орал, широко раскрывая рот, пучил глаза и дёргал плечами.

— Стр-р-ре-э-э-эл-ляа-а-ай по-о-о-о у-у-у-убл-лю-у-у-у-удка-а-а-ам! — ревел Бубен, указывая на остатки толпы, пытавшейся прорваться на выход из зала.

Я выпустил последнюю пулю, целясь «зрителям» по ногам. И одновременно усилием воли вернул себя в обычное течение времени. После моего выстрела в толпе кто-то тоненько закричал женским голосом. Естественно, настроение тут же ухнуло ещё ниже, хотя, казалось бы, куда дальше-то?

— Да в головы им! В головы! — закричал Бубен, формируя плетения.

— Они этими головами говорят! — напомнил я, откидывая барабан и вытряхивая гильзы. — А если я попаду, то они ничего полезного не скажут!

— Да чего они сказать-то могут?! — возмутился Бубен, запуская в толпу очередной смертоубийственный подарочек.

На сей раз это был десяток маленьких шариков, от которых несло жаром и пламенем. Шарики ударили в спины беглецов, и на троих мгновенно вспыхнули плащи. Ещё пятерых прикрыли какие-то защитные артефакты, а ещё двое хоть и не загорелись, но получили глубокие проплавленные раны, после которых я бы за их жизнь ржавой копейки не дал.

— Полезное что-нибудь! — напомнил я, забивая патронами барабан. — Имена, явки, места захоронок!..

— Приказываю в голову бить! — не согласился Бубен. — Они у них пустые и вообще лишние!

— А царский указ ты своею волею отменил, что ли? — возмутился я, намекая на то, что вокруг одни обычные.

— Я тебя призвал на службу! И теперь ты опричник! Минут на десять!..

— Ага! А можно я пафосно проору: «Слово и дело!» перед тем, как стрелять? Всегда мечтал, как в книжках!.. — я вскинул револьвер, поворачиваясь в сторону выхода.

— Можно! Только убей, наконец, кого-нибудь! — оскалившись, милостиво согласился Бубен.

Выбор был невелик.

Три девушки, толкающиеся в дверях

и топчущие тлеющие плащи…

Стонущие раненые на полу…

И один из загоревшихся, который всё ещё горит и воет.

Вот ему-то я пулю в голову и пустил, решив засчитать это за акт милосердия.

— Ну… Он и так бы отошёл! — оценил Бубен. — Хотя приказ ты, конечно, выполнил… Зачёт!

И тут же указал на последнюю девушку, которую оттолкнули товарки, выскочившие из зала. Бедняга пыталась встать с пола, но повизгивала от боли, то и дело попадая руками на тлеющую ткань. Видимо, Бубен хотел приказать мне и её хладнокровно порешить. Но в этот момент, спасая меня от ночных кошмаров об убийстве безоружных барышень, взяла слово Дуня:

— Деда, а у тебя водичка есть? Мне нехорошо что-то…

— А? — мы обернулись к девушке с одинаковым недоумением на лицах.

Но, к счастью, Дуня смотрела на Бубна.

— Это я деда? — возмутился он. — Ты ваще кто?

— Дед, ну я же Дуня Каменкова! Твоя троюродная внучка! Ты чего? — губы у девушки аж задрожали от обиды.

— Да ты, вроде, поменьше была… — нахмурился Бубен. — И лет тебе… Поменьше было… Я помню, мне фотку лет десять назад присылали!

— Десять лет назад мне тринадцать было! — надулась девушка. — Вообще-то люди взрослеют!..

— Ну… Надо было обновить изображение в личном деле! — скорчил недовольную мину Бубен.

— Да мать-перемать! Дед, ты издеваешься, что ли? — девушка так сильно возмутилась, что ей аж лучше стало, и она встала на ноги, сердито уперев руки в бока.

А я смотрел на певицу ртом и игрицу на электрических гуслях Евдокию, блин, Мраморную… И думал о том, что, вероятно, попал в дурдом.

Радовало меня только то, что последняя девушка из «зрителей» за это время сумела выползти в дверь, скрывшись где-то в недрах недостроя.

И да, я не боялся, что преступники разбегутся. Теневое зрение подсказывало, что выйти отсюда невозможно: всё здание было окружено плотным колпаком, который даже свет не полностью пропускал. Видимо, Бубен — очень сильный двусердый… Или же статус опричника даёт такие невероятные возможности…

Размышления прервал выскользнувший из тени Тёма, который, усевшись у моих ног, начал вылизывать заляпанную кровью лапу.

— Да не могу я всех дальних родственников помнить! — оправдывался Бубен перед троюродной внучкой.

— У тебя их осталось целых… Одна! — заявила Дуня. — Я! В рот тебе ноги! Последняя! Твоя! Родственница!

— А чего мало-то так? — удивился Бубен. — Братцы, вроде, плодились, как кролики…

— Да ты вообще следил, что у тебя с семьёй происходит? — расстроилась Дуня.

Постаравшись отрешиться от этого, несомненно, увлекательного диалога, я осмотрел поле боя. Всего на полу пребывало восемнадцать человек. И ещё какое-то неприличное количество разных частей тел.

Шесть человек подавали признаки жизни, а остальные — нет. Спустившись со сцены, я подошёл к одному из «зрителей», вглядываясь в перекошенное болью лицо.