Тьма надвигается
Шрифт:
Он снова тряхнул головой. До весны все это не имело значения. Даже самый решительный – чего о Ваддо никак нельзя было сказать – староста немногого добился бы зимой в южном Ункерланте. Крестьяне будут сидеть по домам сколько могут, греться сколько могут и пить сколько выдержат. Всякий, кто станет ожидать иного, останется горько разочарован.
– Слышал я, – заметил Дагульф, прервав цепочку мыслей, – что маршал Ратарь конунгу на мозоль исхитрился наступить. Уж не знаю, много ли проку тебе будет с хрусталика,
– Если припомнить, я тоже что-то такое слышал. – Гаривальд всплеснул руками. – Надо же, злосчастье какое! Столько трудов приложишь ради клятого хрусталика, и тут – на тебе!
В голосе его звучало такое разочарование и досада, словно хрустальный шар действительно стоял у него на каминной полке.
– Да будет тебе, – подыграл ему Дагульф, – можешь настроить шар на нового маршала, кем бы тот ни оказался, и на следующего, когда Свеммель решит поберечь мозоли заранее.
Гаривальд снова покосился в сторону барака. Нет, не могли охранники его слышать. Даже до соседского дома не долетали голоса. И все равно…
– Ты поосторожнее болтай-то, – шепнул он Дагульфу. – Вот теперь слухи до самого Котбуса дойти могут, и тебе это очень не понравится.
– Хороший ты парень, Гаривальд, – ответил ему сосед. – Вишь, сам точило принес, даже «красным петухом» грозить не пришлось. Только насчет всей этой ерунды ты прав. Все равно что в окно тебе кто-то бесперечь пялится – вот оно на что смахивает.
– Не такой ты красавец, чтобы на тебя в окно пялиться, – хмыкнул Гаривальд, не собираясь поддерживать неожиданно заработанную репутацию.
– Жена моя то же самое талдычит, – ответил Дагульф, – так что, может, ты и прав. Но раз я от нее что-то получаю, так значит, кое-что у меня получается, верно?
Фыркнув, Гаривальд развернулся и побрел к дому. Проходя мимо барака, который сам же и строил, крестьянин остановился, прислушиваясь. Какой-то заключенный пел. В песне говорилось о юноше, который влюбился в девушку, – а о чем еще можно петь, если не считать девушки, которая полюбила юношу? – но раньше Гаривальд ее не слышал. Большую часть песен, ходивших в деревне, распевали еще при его дедах.
Заключенный обладал гулким, звучным баритоном. Гаривальд – нет. Но петь крестьянин любил и сейчас вслушивался внимательно, запоминая мелодию и слова. Конечно, песня была городская: в ней говорилось о мостовых, о парках, о театре и прочих вещах, которых Гаривальу никогда не увидать. И настроение в ней звучало странное – чувство непрочности, словно не имело значения, добьется парень своей возлюбленной или нет: если нет, на свете остается еще много других девушек. В Зоссене, как и во всех бесчисленных деревушках, раскиданных по степям и лесам Ункерланта, к любви относились серьезней.
– Уж эти мне городские, – пробормотал Гаривальд, но не ушел, как ни ругали только что
Заходя в дом, он уже напевал – вполголоса, подбирая мелодию.
– Где ты этого нахватался? – спросила жена, едва заслышав третью строку. – Что-то новенькое.
– Один зэк напел, – ответил Гаривальд, поискал в памяти следующую строку и не нашел. – А, чтоб тебя, сбился! Теперь все сызнова начинать.
– Так пой. – Аннора отвернулась от квашни. Руки ее до локтей побелели от муки. – Давненько мы новых песен не слыхивали. А эта звучит славно, хотя голос у тебя и не из лучших.
– Ну спасибо, – буркнул Гаривальд, хотя и понимал, что Аннора права.
На миг он запнулся… как же там было в первой строке? – и запел снова. Получалось хуже, чем у заключенного, но слов Гаривальд не путал и мелодию не увечил. Аннора слушала молча, пошевеливая губами, – запоминала слова.
– Славная песня, – промолвила Аннора, когда он закончил, и добавила задумчиво: – Неплохая то есть… странная только. Об заклад бьюсь, из Котбуса прилетела.
– Еще бы, – согласился Гаривальд. – Если бы мы не поженились отчего-то, я бы по сию пору в бобылях ходил да горевал изрядно. А этот парень из песни? «Новая лодка в порту, Новый кусок во рту…» – напел он и покачал головой. – Нехорошо так порядочным людям думать.
Аннора кивнула.
– И так слишком много мужиков за чужими женами бегают.
Гаривальд мог припомнить лишь пару таких случаев с той поры, когда то, что происходит между мужчиной и женщиной, начало его интересовать. Возможно, для Анноры и этого было слишком много. А еще он мог бы припомнить несколько жен, бегавших за чужими мужьями. Однако если бы он сейчас напомнил о них, Аннора непременно нашла бы доводы в защиту грешниц – а раз так, Гаривальд не стал утруждаться. Супруги находили достаточно поводов повздорить и без того, чтобы искать их нарочно.
– Слова хоть и особливые, а песня душевная, – промолвил он.
– И мне нравится. – Аннора принялась напевать. Голос у нее был высокий и звонкий, намного чище и ясней, чем у Гаривальда. На втором куплете она запнулась и поцокала языком. – Слова и правда скверные. Положил бы кто на ту же музыку другие.
– А кто? – поинтересовался Гаривальд – хороший вопрос, потому что никто в Зоссене до сих пор не проявлял поэтических талантов. – Может, Ваддо?
Он дурашливо закатил глаза.
– О да, у него отменно выйдет. – Аннора тоже закатила глаза.
– Новый большой чердак, – напел Гаривальд на мелодию новой песни, – строил себе дурак…