Тьма надвигается
Шрифт:
«Пантера» мчалась по волнам на северо-запад, направляясь из Сетубала, лагоанской столицы, в альгарвейский порт Фельтре. Фернао стоял на баке и чувствовал, что работает за двоих. Чародею приходилось не только держать в голове картину становых жил – на море их положение отслеживать было сложней, нежели на суше, – но и приглядываться колдовским чутьем, нет ли поблизости военных судов Сибиу… да и Валмиеры тоже.
– Есть что-нибудь? – поинтересовался, подходя, капитан Рохелио.
– Нет, сударь. – Фернао покачал головой,
Как большинство лагоанцев, чародей был высок ростом и худощав. Волосы его казались то рыжеватыми, то каштановыми – как солнце упадет. Казавшиеся раскосыми узкие глаза с приметной складкой на веке выдавали примесь куусаманской крови.
– Тишина такая, словно мы ни с кем не воюем.
Рохелио фыркнул.
– Лагоаш, будьте любезны припомнить, ни с кем и не воюет. Это все прочие, олухи, бросили мир в костер.
Он подкрутил лихой ус: огромный и густо навощенный, в альгарвейском стиле.
– Словно никто в мире ни с кем не воюет, – поправился Фернао: как любой чародей, достойный своего диплома, он был изрядным педантом. – В Шестилетнюю войну мы встали на одну из сторон, – заметил он после небольшой паузы.
– И получили с этого просто-таки ошеломительный барыш, – парировал капитан «Пантеры», фыркнув снова. – Давайте посчитаем: тысячи – десятки, сотни тысяч – убитых, еще больше искалеченных, государственный долг, с которым страна только-только расплатилась, половина флота на дне морском… а вы предлагаете повторить? Вот что я об этом могу сказать! – И он осторожно сплюнул за борт – подветренный, конечно.
– Я вовсе не имел в виду, что мечтаю о новой войне, – отозвался Фернао. – Мой старший брат остался в лесах под Приекуле. Я его и не помню почти: мне тогда шесть, не то семь лет было. Я потерял дядю – матушкиного младшего брата – и кузена, еще один кузен вернулся домой без ноги… – Чародей пожал плечами. – Понимаю, ничего особенного. Многие семьи в Лагоаше могли бы рассказать и пострашнее истории. А еще больше семей ничего не расскажут – никого после войны не осталось.
– Вот это точно! – Рохелио картинно кивнул. Он все делал картинно – приверженность капитана альгарвейскому стилю не ограничивалась усами. – Тогда отчего же такое кислое лицо при слове «мир»?
– Не то горько, что мы не ввязались в войну, – промолвил Фернао. – А то, что весь остальной мир в нее затянуло. Страны восточного Дерлавая пострадали не меньше нашего.
– И Ункерлант, – вставил Рохелио. – Про Ункерлант не забывайте.
– Ункерлант, конечно, тоже относится к восточной части Дерлавая… в некотором роде, – слегка усмехнулся Фернао, но улыбка его быстро увяла. – В Войне близнецов они пострадали сильней, чем в войне с альгарвейцами – а те были неласковы.
Рохелио презрительно поджал губы.
– Да уж, друг друга они резали очень… эффективно.
Фернао горько хохотнул.
– Конунг Свеммель научит ункерлантцев эффективности не раньше, чем король Ганибу – своих подданных скромности.
–
– Кроме одной: как заставить мир обратить на нас внимание, – отозвался Фернао, чья язвительная натура только оттеняла экстравагантные выходки Рохелио.
Впрочем, о деле капитан не забывал.
– Если мы идем обходным курсом, мой чародейный друг, не пора ли менять становую жилу?
– Если бы мы вправду хотели пойти в обход, мы бы подняли паруса – паруса на мачтах, как во дни Каунианской империи, – заметил Фернао. – Тогда мы могли бы пройти мимо берегов Сибиу на расстоянии плевка, и никто бы не заметил.
– О да, без сомненья! – Рохелио вздернул брови. – И стоило бы налететь буре, как нас размазало бы по Клужским рифам. Нет уж, спасибо! В те времена, конечно, были мужи – безголовые от рождения, вот что я скажу. Плыть по воле ветра, наугад, без помощи сил земли? Да кто в здравом уме на такое осмелится?
– Например, невежда, – ответил Фернао. – Или яхтсмен. Но поскольку я не тот и не другой…
Чародей снял висевший на шее амулет из янтаря и магнетита в золотой оправе и стиснул в ладонях, чувствуя, как течет волшебство по становой жиле, вдоль которой мчалась «Пантера». Он не мог бы описать словами это ощущение, но выучился его толковать.
– До пересечения жил – три минуты, капитан, может, четыре.
– Тогда пойду встану к румпелю сам, – проговорил Рохелио. – Этот обормот-рулевой, должно быть, в носу ковыряется или сам с собой любится. Сколько ни кричи, а мы так и будем переть по жиле, прямо сибам в глотку.
Не дожидаясь ответа, он поспешил в рубку. Фернао знал, что капитан возводит напраслину на рулевого. А еще прекрасно понимал, что капитан знает, насколько возмутительно себя ведет, поскольку в лицо тот всегда обращался к рулевому с наилучшим почтением. Рохелио был, возможно, сумасброд, но не дурак.
Потом чародей забыл о Рохелио, забыл обо всем, отдавшись протекающему сквозь амулет, сквозь его тело чувству, которому служил не столько субьектом, сколько проводником, подобно тому, как становая жила была проводником сил, которые ощущал Фернао. Когда токи сил затрепетали перед ним, чародей чуть наклонился и резко вскинул правую руку.
Палуба вздыбилась под ногами. «Пантера» совершила поворот на правый борт. Никакой парусник не смог бы сменить курс так резко – словно тот был прочерченной по угольнику линией. Фернао не мог видеть, где пересекаются под волнами становые жилы, но и не нуждался в этом – для того ему служили иные чувства.
Убедившись, что поворот выполнен удачно, чародей повесил цепочку обратно на шею. Привычный вес амулета вернулся на свое место над сердцем. Рохелио помахал ему с мостика, и Фернао ответил ему тем же. Чародей гордился своей работой. Особенно когда выполнял ее хорошо.