Тля
Шрифт:
Поручив матери занять гостя. Люся вышла в свою комнату.
Судя по тому, как умело и непринужденно Лидия Константиновна повела разговор с Владимиром, ей не впервые доводилось занимать молодых гостей дочери. Каждая фраза заключала в себе скрытый вопрос, на который нужно было отвечать. И Владимир отвечал… Лидия Константиновна слушала, не сводя с него изучающе-пристального взгляда. Владимиру порой казалось, что он сидит перед следователем, умным и давно все знающим, и потому бесполезно от него что-либо скрыть.
Из одной не случайно оброненной Лидией Константиновной
Люся появилась переодетая, причесанная, надушенная. Она села рядом с матерью напротив Владимира и спросила его многозначительно:
– Неужели вы хотели сбежать от меня, не прощаясь?
И горящие щеки, и возбужденные глаза, и необычайно нежный, ласковый ее голос говорили Владимиру, что письмо задело ее за живое. Заметив, что мать насторожилась, Люся овладела собой.
– Куда вы вчера исчезли после собрания? – спросила она.
– На вокзал… Товарища провожал.
– Ах, да, – вспомнила она. И неожиданно: – А что вам даст поездка в колхоз?
Он не успел ответить, а она уже спрашивала о другом:
– Правда, хорошо выступил вчера Осип Давыдович?
– Хорошо? Смотря для кого, – усмехнулся Машков.
– Как? – изумилась Люся. – Вы не согласны с Осипом Давыдовичем?
– А вы согласны с этим… – он хотел сказать «болтуном», но, взглянув на Люсю, сдержался. От этого ему стало неловко, и он перевел взгляд на Лидию Константиновну. «До чего же они похожи друг на друга! И, должно быть, не только внешностью».
Люся тоже мельком посмотрела на мать и, переведя на Владимира упрямый, острый взгляд, заговорила поучающе:
– Иванов-Петренко и Винокуров – два кита в искусстве. Быть живописцем и не прислушиваться к этим критикам – непостижимо! – Поймав в глазах Владимира насмешливые искорки, Люся добавила примирительно: – Во всяком случае, это эрудированные люди, умеющие думать.
– О чем? – спросил Владимир.
– Об искусстве, конечно! Кто у нас серьезно занимается вопросами истории и теории искусства? Только они. Художники наши, не в пример Репину и Серову, двух слов связать не умеют. Разве вот Барселонский и Пчелкин…
– Почему же, – возразил Владимир, – я читал дельные статьи и других художников. – Люся снисходительно пояснила:
– Вы думаете, они сами писали, эти «другие»? Наивный вы человек, Володя! За них пишут те же Иванов-Петренко и Винокуров.
Машков пожал плечами. Тон Люси начинал раздражать и задирать его. Чуть помолчав, он спросил:
– Скажите, а картин за них никто не пишет?
– До этого еще не дошло, – улыбнулась Люся. Улыбка ее показалась Владимиру какой-то новой, естественной, по-человечески искренней и простодушной. Эта улыбка на какой-то миг приоткрыла ширму, за которой промелькнул образ Люси таким, каким рисовал его себе Владимир – ясным и нежным. Но Люся по-прежнему поучала:
– Искусству нашему не хватает крыльев и всемирной глубины. Оно слишком серо и обыденно.
Это были чужие слова и мысли, заимствованные Люсей у своих учителей,
– А я хочу показать простых и хороших людей, которые живут на нашей земле и украшают ее.
– Тоже правильно, – одобрила Люся. И тут же напомнила: – Но не забывайте предостережений Осипа Давыдовича: подлинно новаторское произведение нельзя создать средствами передвижников. Репин безнадежно устарел. Надо изобрести нечто новое, необычное, не похожее на будничную жизнь. Подлинное искусство всегда было условно. Возьмите оперу. – Лидия Константиновна вышла. Воспользовавшись ее отсутствием, Владимир тотчас заговорил о своем письме, но Люся перебила его:
– Володя, вам обязательно нужно ехать в деревню?
– Да… – тихо ответил он.
– А без вас здесь будет скучно, – со вздохом сказала она нараспев, и глаза ее затуманились.
Не поверить в искренность ее слов было невозможно. Но он все-таки набрался мужества и усомнился:
– Не думаю. Борис Юлин не даст вам скучать…
– Юлин? А при чем здесь Юлин? Я до вчерашнего дня вообще о нем ничего не знала.
– Зато теперь, надеюсь, вы узнаете его поближе… – Она посмотрела на Владимира с удивлением и загадочно улыбнулась своим мыслям.
– Напрасно вы так думаете, Володя. Мне иногда бывает очень скучно. Чего-то хочется нового, хорошего, а чего – сама не знаю. – Голос ее зазвучал мягко, нежно, даже тоскующе. – Вы на меня обижаетесь понапрасну… Я не могу вам всего объяснить, а вы не хотите понять этого.
– Помогите, может, пойму.
Оба вздрогнули от резкого звонка. Вошла Лидия Константиновна, сказала:
– Я открою. Наверно, отец приехал. – А через минуту в передней ее голос гостеприимно приглашал кого-то: – Проходите, пожалуйста! Люсенька, это к тебе.
Люся пожала плечами – она и в самом деле никого не ждала в этот вечер. Обернувшись к Владимиру, она сказала полушепотом:
– Кого еще там не вовремя принесло! – И вышла. На пороге гостиной в сопровождении Люси и Лидии Константиновны появился… Борис Юлин. Розовое, самодовольное лицо – сплошная улыбка. Но как только он увидел Владимира, лицо погасло, сделалось испуганно-тревожным. Однако же он умел владеть собой! Растерянность продолжалась одно мгновение, а в следующее – он снова улыбался, правда, уже по-другому, с кислой миной:
– Ба-а! – воскликнул он с притворной радостью. – Володя! Ты что тут делаешь?
– Тебя поджидал, – просто ответил Владимир. Борис опять не растерялся:
– И долго же я заставил тебя ждать?
– Меня-то что, я готов был сидеть здесь хоть год, а вот хозяева… – И тут он со значением посмотрел на Люсю.
– Да нет, что вы, что вы!- подхватила любезная Лидия Константиновна.
Но острая на язык Люся не удержалась и уколола:
– А хозяева тоже могли бы подождать. – Борис сделал вид, что не понял колкости. Галантно поклонившись Люсе, он протянул ей букет мимоз. Она поблагодарила, но суховато, и Лидия Константиновна кинулась на выручку: