Титаника

Бессон Патрик

— Это — грязные, оборванные пьяницы, которые шатаются из кабака в кабак, надеясь, что кто-нибудь из случайных знакомых угостит их стаканчиком. Я ненавижу эти два сборника. Тот, который я сейчас пишу, их уничтожит, убьет!

Она спросила меня, не нахожу ли я, что она слишком много говорит, и я ответил:

— Нет, мало.

— Спасибо. Я уже очень давно не слышала комплиментов. Почему не говорят ничего любезного поэтам, а вот перед какой-нибудь певичкой из оперетки чуть ли не на четвереньках бегают?

— Я не знаю.

— Вы сами пишете?

— Нет, я читаю.

— Что?

— Всё.

— Это не профессия.

— Я только что провалил экзамен на звание

агреже по английскому языку.

— Это тоже не профессия.

— Я думаю стать преподавателем.

— Вы бы не предпочли стать моим мужем? Вы занялись бы моим домом, моей жизнью, моими выходными днями, моими отпусками. Вы бы говорили с моими издателями, готовили мои поездки. Вы бы ходили бить морды моим недоброжелателям. Готовили бы французские блюда. Ах, лавандовое мыльце в моей туалетной сумочке — вот внимание, на которое вы, я чувствую, способны и которое тронет мое сердце. Мы поженимся в Ирландии, конечно, так, чтобы вы не смогли развестись. Так я сделаю вашу жизнь невозможной, и все-таки вы будете обязаны остаться со мной.

— Согласен, где поставить подпись?

— Обожаю французов: они шутки принимают всерьез, а о серьезных вещах говорят в шутку. Это восточные ирландцы. А сейчас, Жак, я должна идти к себе, писать.

Странно было слышать речь академика из розовых, казавшихся недорисованными уст юной девушки пятнадцати с половиной лет. Она поднялась и оказалась еще миниатюрнее, чем я думал. Ее рост был, она сказала, метр сорок восемь.

— На семь сантиметров меньше, чем у Жорж Санд, на четырнадцать меньше, чем у Гюго, если говорить о французских писателях. Что касается моей каюты, это «G315». Вы не могли бы меня проводить?

— Нет проблем.

— Тогда за это я возьму вас под руку.

— Я хотел бы, чтобы вы мне продекламировали что-нибудь из ваших стихов.

— Я все знаю наизусть, но не буду.

Мы вышли из библиотеки, как жених и невеста — Эмили, с сумрачным ликом литературной принцессы, и я, с видом супруга знаменитости, клеящего в альбом посвященные ей вырезки из газет. Палуба «G» была в самом низу «Титаники», на одном уровне с турецкими банями и кортом для сквоша. Здесь был расположен и третий класс. Я спросил ирландку, предпочитает ли она ехать на лифте или спуститься пешком, и она выбрала пеший спуск, сказав, что страдает клаустрофобией, а клаустрофобы, это она знает точно, застревают в лифтах. Зато у нее не бывало головокружений, и она подолгу, наклонившись, смотрела вниз с лестницы. На палубе «D» уже накрыли столы для ужина. На палубе «Е» я не мог не пригласить Эмили заглянуть в мою каюту.

— В ней есть что-то особенное?

— Вы увидите, похожа ли она на вашу.

— Я пишу стихи, Дартуа, а не туристический справочник.

По мере того, как мы спускались в сердце корабля, шум машин, едва уловимый на палубе «А», слышался все явственнее. Двойная деревянная лестница превращается, когда спускаешься на палубу «G», в простую лестницу с железными ступенями. Каюта Эмили находилась рядом со складом баранины, овощей и рыбы.

— Кажется, на нашем этаже находится курятник, — сказала поэтесса.

— Курятник на борту «Титаники»?

— Но ведь пассажирам первого класса каждое утро подают свежие яйца, разве не так?

Глава 6

Меню

— Жак, вы играете в бридж?

— Плохо.

— Супруги Андрезен и мадам Корк ищут четвертого на этот вечер. Не могли бы вы мне оказать услугу — предложить им себя в качестве партнера?

— Это пассажиры первого класса.

— Их партия состоится в Парижском кафе. Вы ведь парижанин, так? Значит,

войдете без проблем.

— И что я должен буду делать?

— Играть в бридж. То есть плохо.

— А потом?

— Потом Самюэль Андрезен пойдет спать. Не забывайте, что ему шестьдесят семь лет. Шестьдесят семь лет излишеств. Куча денег — куча болезней. А вот Батшеба Андрезен и мадам Корк спать не пойдут. В Париже и в Нью-Йорке они в это время отправляются танцевать, но на «Титанике» не танцуют. Они будут искать другого партнера. Это, без сомнения, будет мадам де Морнэ. Тогда, Жак, вы окажетесь в центре одного из многочисленных заговоров, которые, если мы ничего не сделаем, чтобы их остановить, потопят корабль до его прибытия в Манхеттен.

— Что мне делать, чтобы остановить заговор?

— Будьте очаровательным французом, которому одна из этих ведьм захочет открыть свое сердце, чтобы побесить своих двух приятельниц.

— Филемон, вы действительно верите, что эти три женщины способны пустить на дно самый большой в мире корабль?

— Мне нравится, когда вы называете меня Филемоном. Меня уже давно так не зовут. Последний раз — на прощальной вечеринке в люксембургской полиции.

Мерль задумчиво опустил нос. Блюда для пассажиров второго класса готовились на той же кухне, что и для пассажиров первого класса. Она находилась посреди двух обеденных залов. В вечер, когда произошло кораблекрушение, первый класс ел суп «Ольга», а второй — суп из маниоки. Первые угощались лососем, вторые — копченой пикшей. Вырезка филе говядины — для первых, курица с индийскими пряностями — для вторых. Курица по-лионски у первых была такой же, как курица, приготовленная с индийскими пряностями, у вторых? Второму классу — телятину с мятой, а первому — телятину свежую с мятой. Что, в тарелках второго класса телятина была несвежая? Во второй половине ужина первые одержали победу. После румынского пунша, не входившего в меню вторых, они вкушали паштет из фуа-гра и чудесного сельдерея. Наконец, когда вторые должны были довольствоваться банальным пудингом, первые имели право на пудинг «Уолдорф», что должно было понравиться Джону Джейкобу Астору, владельцу «Уолдорф Астории». Эклеры с ванилью — первым, бисквит — для вторых. Для второго класса — мороженое американское, для первого класса — французское. Вторым подавали кофе, первые пили его в салоне, в курительном помещении, а еще в Парижском кафе.

С наступлением ночи океан стал вялым и холодным. В воздухе висела странная сырость, отдававшая солью. Было что-то тревожное в нашем спокойном и тихом продвижении к Америке — как будто мы плыли не по воде, а по какой-то неизвестной материи. Будто мы были не на море, а неизвестно где. У нас было чувство будто мы то ли уже совершили, то ли замышляем что-то постыдное. Среди нас царила атмосфера немого стыда. Позднее я понял, что мы чувствовали себя скотом, который гонят на бойню. Мы были виноваты в том, что у нас не хватило ума удрать, пока еще была возможность. Особенно я. Мерль меня спросил, и это прозвучало, скорее, как приказ:

— Вы пойдете туда?

Я сказал, что сначала допью кофе. Детектив возразил, сдерживая раздражение:

— Меню первых — длиннее нашего, но они вышли из-за стола раньше. Они более заняты. Деньги требуют времени. Говорят, что богатые ничего не делают. Это неправда, они заботятся о своем состоянии. Идите, нечего тянуть.

Он, нервничая, отнял у меня чашку и сахарницу.

— В Парижском кафе у вас будет сколько угодно кофе, оно будет лучше, и это будет не за ваш счет. Наконец, это моя компания. Подсчитывайте расходы! Сохраняйте чеки, иначе мне придется платить за вас из своего кармана.