Тисса горит
Шрифт:
Некоторое время никто не обращал внимания на Пойтека. Он хранил молчание, и оба пожарные неподвижно стояли за его спиной. Не двинулись они с места и тогда, когда он, наконец, медленно направился к офицерам.
Увидев Пойтека, офицер, говоривший речь, на мгновение запнулся. Пойтек воспользовался этой паузой.
— Товарищи! — раздался его голос. — Революционный правительственный совет…
Закончить ему не удалось — пожарные сзади набросились на него. Петр оттолкнул одного из них, но вслед за тем вокруг него обвились крепкие руки. Удар прикладом в спину, другой в левое плечо… и вот
Ряды рабочих смешались, лежащих обступают со всех сторон.
— Назад! По местам!
Рабочие нехотя повинуются. Возле Пойтека и Петра остаются лишь те пожарные, которые свалили их наземь.
— Встать! — кричит Пойтеку высокий широкоплечий гусарский офицер.
Пойтек и Петр не двигаются.
Двое пожарных за руки поднимают их с земли.
— Зачем пришли? — орет гусар.
Петр молчит. В ушах у него шумит, что-то застилает глаза. Пойтек рукавом вытирает окровавленный рот и выплевывает два зуба.
— Зачем пришли? — снова кричит гусар. — Чего вам здесь надо?
Пойтек кидает взгляд на вооруженных рабочих и, напрягая голос, хрипло кричит:
— Чтобы сказать рабочим: «Не давайтесь в обман, товарищи, я…»
— Заткнуть ему глотку!
Офицеры несколько минут совещаются. Гусар энергично размахивает палкой, другой офицер с сомнением покачивает головой. Один из рабочих выступает из рядов и отставляет винтовку к стене. Брандмайор бросается к нему и начинает трясти его за плечи.
— К стенке их! — кричит гусар пожарным, стоящим возле пленных.
Пойтек и Петр поставлены к железной стене, против них — двое пожарных с винтовками. Петр опускает голову. Пойтек смотрит прямо в глаза стоящему за пожарными гусару. И вдруг где-то невдалеке начинает протяжно завывать фабричный гудок. Окровавленные губы Пойтека раздвигаются в улыбку. Его взгляд перебегает на рабочих — те один за другим кидают на землю оружие.
— Обманули нас! — кричит тот, что первым покинул строй.
Пожарные поспешно окружают рабочих и ведут их на задний двор, прилегающий к берегу Дуная. На месте остается едва с полсотни вооруженных. Офицеры, собравшись в кучку, снова совещаются. На пленных никто больше не обращает внимания. На первый гудок со всех сторон отзываются другие гудки, призывая рабочих к оружию.
— Мы победили! — шепчет Петру Пойтек.
Проходит несколько долгих минут. Все ждут, что будет дальше, никто не решается действовать первым. Во дворе все смолкло — лишь наперебой протяжно завывают гудки.
Внезапно с крыши соседнего дома раздается треск пулеметов. Первые пули гулкой дробью ударяют в железную стену, но следующие уже вздымают посередине заводского двора облачка пыли.
Пожарные тоже возятся около своего пулемета. Пойтек и Петр бросаются наземь. Над их головами идет стрельба.
Пулеметчик, обстреливающий завод, улегся за трубой одноэтажного дома — время от времени он что-то выкрикивает. Пойтек узнает хриплый голос Готтесмана.
— Кто борется против нас…
Нападающие пытаются по лестнице взобраться на железную стену, один красноармеец долез уже до торчащих вверх гвоздей… Пожарные направляют на него пулемет… Ряд красных точек появляются у него на груди — и
— Старый Липтак! — шепчет Пойтек. — Шесть детей остались теперь сиротами…
— Кто борется против нас… — продолжает кричать Готтесман с крыши.
Непрерывный гул заводских сирен. Пожарные убегают на задний двор. Оставшиеся человек тридцать залегли за штабелями дров. Брандмайор исчез.
К шести часам вечера сдались и открыли ворота. Вооруженные рабочие заняли завод.
Потьонди в автомобиле отвез Петра и Пойтека в ратушу. По дороге их дважды останавливали рабочие патрули и проверяли пропуск. Площадь перед ратушей охранялась работницами, вооруженными маленькими кавалерийскими карабинами. Посередине были разложены костры, и в огромных котлах варился гуляш [2] для сражающихся рабочих.
2
Суп из говядины с картофелем, приправленный красным перцем.
В кабинете директориума никого, кроме Фельнера, не было. С позеленевшим от страха лицом забился он, как наказанный ребенок, в глубокое кресло.
— Никто не ранен? — спросил он, еле перемогая дрожь в голосе.
Пойтек с женой и двумя детьми продолжали ютиться в той же маленькой каморке, в которой жили во время войны.
— Отчего ты не раздобудешь себе приличной квартиры? — начала жена. — Ведь другие…
— Дело терпит! — отрезал Пойтек решительным тоном.
Жена подала в глиняной миске тыкву.
— Бери себе, гость, — обращается Пойтек к Петру. — Каждому полагается по куску хлеба: детям большой кусок, взрослым поменьше.
— У ребятишек пальцы вылезают из башмачков. У Леучи на штанишках столько заплат, что больше уже и нашить негде: куда ни воткну иголку, всюду рвется.
— Теперь лето — не замерзнут.
— Ну, скажите вы, товарищ Ковач, не грешно разве заставлять детей голодать? «Все — наше», а детям нечего дать.
— Уж и голодают! Через шесть недель день моего рождения, тогда поедим гуляш. А теперь нельзя много есть, не то аппетит испортят.
Жена улыбнулась. Черты ее старого худого лица смягчились. На мгновение она вновь стала похожа на ту маленькую швею, которую Пойтек впервые увидел на Комарином острове семь лет назад, — на ту женщину, которая бросила снежный ком в рот оратору, призывавшему к прекращению большой январской забастовки [3] . Но улыбка скоро сошла с ее лица. Чуть не со слезами она снова заговорила:
— Через шесть недель… Кто из нас к тому времени жив останется!
— Мы все. Не умрем ни от расстройства желудка, ни от отравления мясом. Во время войны стреляли в нас — а мы все же живы.
3
Забастовка, объявленная во время брест-литовских мирных переговоров с целью заставить правительство отказаться от аннексионистских замыслов.