Тирмен
Шрифт:
Не стал спорить Петр Кондратьев. Не ко времени.
Молчание не всегда – знак согласия.
Гость московский пожал плечами, протянул руку, набрал средним пальцем номер.
– Добавочный… Да, это я. Соедините с приемной товарища Калинина. Срочно!
И Кондратьеву, равнодушно:
– Сейчас все данные продиктуешь. Родился, крестился, отчество, как кошака домашнего звали. Свои – и ее. Помнишь, надеюсь?
Он помнил.
Лена открыла глаза на следующее утро. Улыбнулась яркому майскому солнцу, попыталась сесть.
– Здравствуй, Петя!
Свидетельство о браке, подписанное первым заместителем председателя Президиума Верховного Совета СССР товарищем Шверником Николаем Михайловичем, Кондратьевы получили уже в Ташкенте. У почтальонши руки дрожали, когда пакет вручала. Тяжелый, весь в печатях, на каждой – герб с надписью.
Усы старший лейтенант запаса Петр Кондратьев не сбрил. Жена посмеялась, да и привыкла. Героя так и не дали. Через год в военкомат вызвали, вручили Боевое Красное Знамя, второе. Кондратьев спрятал красную коробочку в ящик комода.
Елена Кондратьева умерла двенадцатого мая в три часа пополудни. Ровно через тридцать лет после того, как на свидетельство о браке упала синяя печать.
«А что взамен, тирмен, тирмен?..»
11
В лесу пели птицы. Щебетали, булькали, закручивали немыслимую трель, чтобы оборвать на верхней ноте. Солнце, косыми лучами пробиваясь сквозь листву, строгало лес аккуратными ломтями. Стволы деревьев бугрились корой; местами кора была содрана, открывая сочную, текущую смолой или соком мякоть. Под ногами пружинила давняя, желтая хвоя. А птицы все захлебывались летом, жарой и любовью.
Данька уже бывал в этом лесу.
Когда его избивали спортсмены на Динамовской.
Только в прошлый раз на деревьях вместо листьев росли фотографии, а сейчас – просто листья. Лапчатые, фасонные, кругленькие – всякие. Но он знал, что на самом деле это снимки: лица, лица… Они притворяются: листья – фотографиями, фотографии – листьями. Это такой лес.
Здесь он был счастлив, как нигде и никогда.
– Опусти ствол, – сказал дядя Петя. – Чего ты в меня целишься, ей-богу…
В руке у себя Данька действительно обнаружил пистолет. «Беретта 9000S», подарок Калинецкой. Он опустил руку, уставив ствол в землю, и покраснел. Как маленький, право слово… ага, а старик тоже вооружен…
Петр Леонидович держал длинноствольный «Маузер С-96». Модель 712, гитлеровская, с переводчиком режимов огня и отъемным магазином на двадцать патронов. Допотопная, но классная штука: на ста пятидесяти метрах без приклада дает вполне приемлемую точность стрельбы. И дальше дает, но хватка нужна железная.
С «Маузером» усатый дядя Петя напоминал революционного командарма.
– Осмотрись, – велел старик. – Часы слышишь?
– Часы?
– Ну, музыку. Слышишь музыку?
Теперь Данька заметил, что в пение птиц вплетается музыка. Знакомая: нервная, тягучая. Барабанчики и флейта. Сейчас к ним присоединились еще какие-то инструменты: кажется, виолончель, в компании с насморочной дудкой. Тук-тук, ты-ли-тут? Мы идем, братец, мы рядом. Если хочешь, дождись, но потом не жалуйся. И флейта: не бойся, это барабаны шутят. Ждать не надо. И жаловаться не надо.
Делай дело и уходи.
– Слышу.
– Это
В лесу было хорошо. Но Данька не возражал поторопиться.
Такой это лес.
Такая это музыка.
– Теперь ищем цели. – Старик завертел головой, осматриваясь. – Цели-цели-прилетели, на головку сели… ладушки запели…
Дурацкая песенка, как ни странно, помогла Даньке сосредоточиться. А то киселем растекся. Лечь бы под березку, блаженно закинуть руки за голову, уставиться в листвяную россыпь над лицом, словно в семейный альбом: мама, папа, дедушка, бабушка, дяди-тети… И пусть птички поют. Птички пели по-прежнему, но «ладушки» дяди Пети вдруг усилили дальнюю музыку. Она надвинулась рывком, окрепла, зазвучала сильнее, отчего в висках толкнулась кровь.
Надо спешить.
Где цели?
Ага, вот они. Впереди и чуть левее.
За поляной, сплошь поросшей одуванчиками с седыми головками, в воздухе висели пять шмелей. Ярко-желтые воротнички, золотистая полоска на брюшке, оранжевая юбочка. Франты, щеголи. Честно говоря, для обычных шмелей, луговых или садовых, они были крупноваты – раза в два-три больше. Но и расстояние до насекомых немаленькое: двадцать метров до ближнего, тридцать пять до дальнего.
Шмели еле слышно жужжали, вплетая басовитый рокот в музыку.
Уж-же, уж-же, на рубеж-ж-же…
В том, что это – цели, Данька не усомнился ни на секунду.
Дядя Петя поднял «Маузер», повел длинным стволом и ловко сшиб самого дальнего шмеля. Собратья погибшего закачались, будто на невидимых ниточках, и снова замерли. Музыка сделалась отчетливей, птицы смолкли.
«Беретта» ожила, толкнулась в ладонь: а я? Тирмен, а как же я?!
– Не спеши, – предупредил старик. – Я скажу, когда твоя очередь.
Еще два выстрела. Пара шмелей, оставшихся в живых, сделала круг над поляной. Налетел ветер, растрепал седину одуванчиков. Снежный фейерверк взметнулся и понесся вдаль, чтобы там опасть в траву.
– Давай!
Данька вскинул пистолет. Он знал, что не промахнется. Когда такой лес, когда такая музыка… когда такой шмель: жирный, мохнатый… Мохнатый шмель на душистый хмель, пел Никита Михалков, цапля серая – в камыши, а очкастый телеграфист стрелял в невесту из турецкого пистолета…
Бах!
– Моя школа, – одобрил дядя Петя сбитого шмеля. – Ворошиловский стрелок. Хватит, хватит, на сегодня достаточно…
И, не глядя, завалил последнего мохнача.
Музыка стихла, остались лишь барабанчики. Тук-тук, тут-как-тут: на мосту, на посту… Из леса, с той стороны поляны, вышла женщина. Толстая домохозяйка с круглым добродушным лицом. Китайский плащик, стоптанные каблуки туфель. Шляпка с цветком на ленте. Женщина моргала, словно недоумевая: почему она здесь? Что она тут делает? Шла в магазин за хлебом и молоком, мимо «Пирожковой», хотела свернуть на Иванова, в «Гурман», и нате вам: лес, птички, шмели, люди с пистолетами…