Тирмен
Шрифт:
– Если не возражаете, я закурю.
– Да, конечно…
Он придвинул даме закопченную жестяную банку, выполнявшую роль пепельницы, когда на улице было холодно и дядя Петя ленился ходить наружу на перекур.
– Сами по-прежнему не курите, Даниил Романович?
– Ну, не то чтобы… Балуюсь изредка.
Любовь Васильевна протянула ему открытый портсигар. Там в ряд лежали тонкие коричневые сигарилло. Различать сигареты, сигары и сигарилло Даньку научила некурящая Валерия Мохович, мечта Конана-варвара. Чтоб в приличном обществе не опозорился.
В памяти
«…Курить будешь?.. Любимые сигареты колумбийской мафии!..»
На миг Данька испытал острое чувство дежа вю. Все это с ним уже было! Не важно, что Калинецкая ничем не похожа на Жирного, что сам он другой, взрослый, что нисколько не боится собеседницы (правда? а не врешь?..), что они в тире, где он – хозяин, а не в школьном туалете…
Все это не имело значения.
В двух коротких, вроде бы незначительных эпизодах крылось нечто глубинное, главное, что роднило их до кислой оскомины на зубах. Жаль, Данька никак не мог ухватить: что именно?
Ощущение накатило жаркой волной и схлынуло.
– Нет, спасибо. Я сейчас не хочу.
Калинецкая не обиделась. Кивнула с пониманием, прикурила сама, выпустив облако сизого дыма, и убрала портсигар в сумочку. А сигарилло у нее ароматные. На порядок лучше «любимых сигарет колумбийской мафии». Хотя и те были хороши. Или это через семь лет так помнится? Теперь бы попробовал – плевался б дальше, чем видел?
Данька обратил внимание, что Калинецкая, кроме сумочки, принесла с собой пакет: тот стоял, аккуратно прислоненный к ножке стула. Сомнительно, что Любовь Васильевна ездит по ночам в супермаркет за покупками. Впрочем, наплевать. Хотелось спать, а до причуд ушастой ему нет дела.
Куда любопытней другое: почему для Любови Васильевны провал на «минус втором» не открывается? Для всех других – пожалуйста, а для нее – извините-подвиньтесь. Не желает новейшая разработка реагировать на подругу бородатого олигарха Зинченко. Уж как она рвалась на «минус второй»! – прорвалась, попала – и обломилась. Не включается провал, хоть сутки жди в бункере. Одна придет, с Борисом Григорьевичем, с кем-то незнакомым, утром, ночью – глухо. Может, эта система женщин не воспринимает? А что, вполне возможно! Кроме Калинецкой, никто из прекрасных дам на «минус втором» не бывал.
Хорошо бы проверить.
Маму, например, привести. Или Лерку.
Данька понимал, что шутит. Не станет он сюда ни Лерку водить, ни маму…
– Вижу, Даниил Романович, работы у вас в последнее время прибавилось?
– Прибавилось, – согласился Данька. – Но пока справляемся.
– Когда Артур здесь работал, легче было?
Данька неопределенно пожал плечами. Артур из тира давно уволился и заведовал теперь техобслуживанием аттракционов. Конечно, втроем удобнее…
– Хозяйство серьезное, три этажа, – словно угадав его мысли, продолжила Любовь Васильевна. – По человеку на этаж хорошо бы. Никого нет на примете?
– У меня? – вяло удивился Данька. – Это к Петру Леонидовичу. Он тут главный.
Чайник на столе зашипел, изображая кобру, раздувшую
– Ну, главный не всегда тот, кто на виду. Чаще наоборот: главные любят тень. Серые кардиналы, – улыбнулась Калинецкая ярко накрашенным ртом.
Это был намек, но Данька его не понял. Сильно хотелось спать. Глаза слипались, мысли путались. Толстые, медлительные, они ползали в голове со скоростью улиток, волочащих на себе груз известковых раковин. При чем тут какой-то кардинал к нему и дяде Пете?
Дядя Петя главный. Это и ежу ясно.
– Вы в курсе, Даниил Романович, что мы относимся с большим уважением к вашей… фирме? И, разумеется, к вам лично. Если понадобится, окажем любую поддержку. Знаю-знаю! Вы и сами прекрасно справляетесь. Тем не менее, если возникнет надобность в чем угодно… Понимаете? В чем угодно. В том числе и в дополнительном помощнике…
Данька тупо кивнул.
На всякий случай.
– Ага, Любовь Васильевна. Спасибо.
– Вот и отлично! – просияла Калинецкая. – Петр Леонидович – замечательный профессионал, мастер своего дела, ветеран. Но, к сожалению, он, мягко говоря, немолод. Однажды он уйдет на покой и оставит… фирму на вас. Согласны? Я в данном случае говорю не только от лица Бобы… Бориса Григорьевича, который вас очень ценит, но и от себя лично. Пожалуй, в первую очередь – от себя…
Чайник закипел и отключился. Помотав головой, чтобы отогнать сонную одурь, Данька плеснул кипятку в заварник. Теперь дать настояться…. На столь далекое будущее, когда Петр Леонидович решит уйти на покой, он не загадывал.
Там видно будет.
Предложат толкового человека в помощь – почему бы и нет?
– Я рада, что мы с вами разговариваем на одном языке. Поверьте, это не так уж часто случается. Кстати, с безопасностью в вашей фирме все в порядке? Арсенал внушительный, а охраны – никакой.
– Нет проблем. Вниз люди серьезные ходят, а наверху что? Одни «воздушки». Да и те на ночь в сейф запираются. Вам с сахаром?
– Спасибо, без. Сахар портит вкус хорошего чая. И фигуру берегу. – Калинецкая подмигнула Даньке, сделавшись на десять лет моложе.
Данька даже смутился от неожиданности.
Она что, заигрывает?
– А у вас, Даниил Романович, личное оружие есть?
– Нет. Зачем?
– Петр Леонидович, между прочим, со своим не расстается. И правильно делает. Работа специфическая, обязывает. У вас найдется гривна?
– Найдется…
Сбитый с толку Данька извлек кожаный бумажник, подаренный ему Леркой, вынул гривну и протянул ушастой. Та очень серьезно спрятала купюру в сумочку и лишь после этого торжественно водрузила на стол таинственный пакет.
– Это вам. От меня. Дарить, сами знаете, не положено – поэтому, считайте, купили. Уверена, вам понравится.
В пакете, завернутая в оберточную бумагу, лежала увесистая деревянная шкатулка. Темный лак, благородные разводы, массивная защелка из бронзы. Сразу видно – вещь! Приятно в руки взять. А внутри…