Тирмен
Шрифт:
– Ты не спросишь, как дела дома, Джи Эф?
– Из дому я получаю письма, Пэн. А когда ты писал мне в последний раз?
Тихие, резкие слова походили на перестрелку. Привычную, не очень интересную для обоих. Пиф-паф, пиф-паф. Ой-ой-ой. Обойдя фонтан, они остановились напротив входа в тир. Господин Пэн глянул в сторону открытой двери, хмыкнул.
– Не запер? А если твои «монтекристы» вынесут?
Странное дело, его усмешка ничем не отличалась от усмешки старика.
– У меня «тулки», – не слишком задумываясь, ответил Петр Леонидович. – Еще «ИЖ»,
Словно в подтверждение его слов, в дверях вырос шкаф шкафыч собственной персоной: амбал Вовик, звезда родного райцентра. Кивнул старику, поглядел на гостя – грустно, но не без сочувствия.
Исчез.
– Дожил, Джи Эф! Скоро провода начнешь на цветметалл сдавать.
– Это мысль, – невозмутимо согласился старик. – Обдумаю на досуге. Опытом поделишься?
Пиф-паф, пиф-паф.
Ой-ой-ой.
– Зайдем в кафе?
– Ну, если ты настаиваешь…
Как и в день «свиданки» с ушастой госпожой Калинедкой, кафе оказалось совершенно пустым. Даже без просроченной новогодней елки. Старика здесь знали. Приборы вкупе с хрустящей книжкой меню появились на столе, словно по взмаху волшебной палочки. Вместе с двумя бокалами шампанского: «от заведения».
– Летом приезжай, Пэн. На Старый Салтов отправимся. Я ради такого случая яхту у друзей попрошу. Не Майорка, конечно. Но очень-очень, вот увидишь.
Люстра, заботливо водруженная на новый крюк, еле заметно кивнула.
Одобрила.
– Майорка… – Вальяжный с брезгливостью перелистал меню, отложил в сторону. – Ты же там не был, Джи Эф. Некорректное сравнение!
– Тогда Байкал. Или Иссык-Куль. Устраивает? Не кривись, готовить тут умеют. Можно шашлык заказать, по-карски. Настоящий, на ребрышках.
Вальяжный с недоумением вздернул брови, словно услыхал что-то неприличное, в культурном обществе непроизносимое.
– Можно по-карски. И стрихнинчику, двойную дозу. Какой шашлык?! Я на диете, забыл?
– Диета? – Старик растерялся. – О чем ты, Петя… Пэн? У тебя самый обычный гастрит…
– Ага. Был обычный.
Петя, он же Пэн, умолк, но затем, подчиняясь требовательному взгляду старика, без всякой охоты пояснил:
– Год назад в больницу угодил. Боялись, что плохо дело. Оказалась язва. Зато классическая, хоть в учебник – или в анатомичку. Тебе писать не стали. И я не стал.
– Почему? Петя, мальчик мой, почему?
Вопрос прозвучал глухо, еле слышно, словно выстрел с некачественным самодельным глушителем. Казалось, еще чуть-чуть, и вальяжный господин Пэн исчезнет, окончательно превратившись в маленького мальчика Петю.
Не исчез, не превратился. Зло дрогнул голос, тихий, глуховатый, неотличимый от стариковского:
– А зачем? С тех пор, как я вырос – мы все, слышишь, все выросли! – наши дела стали тебе, как говорится, вне формата. Aren’t you, GF?
Пиф-паф!
Петр Леонидович сдержался, пережидая ноющую боль в подреберье: ответный выстрел попал в цель. Помолчал, отвернувшись, скрывая выражение лица.
Выпрямился.
– Закажу
Старший лейтенант запаса Кондратьев женился сразу после войны – в мае 1945-го, в оккупированной Германии. После демобилизации Кондратьевы, однако, не вернулись в Ковров, где до войны работал Петр Леонидович. Не поехали ни в Москву, ни в знакомый и памятный Питер. Ташкент, Караганда, Красноярск, Тбилиси – подальше от центра, нигде долго не задерживаясь. Внимательный взгляд отметил бы еще одну странную особенность их переездов. В каждом новом городе Елена Ивановна Кондратьева, заполняя положенные анкеты, сообщала о своем прошлом нечто иное, чем в предыдущих. Не то чтобы слишком – как раз настолько, насколько разнились меж собой анкеты ее мужа.
Внимательных взглядов в стране хватало. Но по совершенно непонятной причине они скользили мимо, не останавливаясь, не замечая.
Судьба стыдливо отворачивалась.
Кочевали Кондратьевы вдвоем, после втроем, а затем и вчетвером, до конца пятидесятых. Потом, словно одумавшись, осели в тихом провинциальном Смоленске. К явному неудовольствию младшего поколения – сын и дочка привыкли менять школы, легко расплевываясь с очередной несимпатичной «училкой» или директрисой. Характером они удались в старших.
Все эти годы Петр Леонидович ни разу не работал по довоенной специальности. Его вполне устраивала служба попроще: вахтером, делопроизводителем, механиком – или тирщиком в местном парке. Супруга не пыталась спорить, поступая сходным образом.
Судьба тоже не спорила, в сторону смотрела.
Бывшая фронтовая разведчица, кавалер орденов Ленина и Боевого Красного Знамени, Елена Ивановна Кондратьева умерла в 1975-м. Через год пенсионер Кондратьев, оставив давно повзрослевших и обросших семьями наследников, переехал в большой областной центр на Украине, чтобы устроиться на работу в тире парка культуры и отдыха имени Максима Горького.
– Штатная банда? Крышуют? – Вальяжный господин Пэн небрежно кивнул на видимую из окна кафе дверь тира. Оттуда выглядывал уже не амбал – пес-боксер Тимур. Шустрый «хомячок» пристукнул каблуком, сделал вид, что вот-вот сплюнет. Не плюнул, конечно, потому как западло. Но отношение выразил. Не к Петру Леонидовичу, само собой.
– Банда? – весело переспросил старик. – Ага. Джаз-банда.
Поразмыслил и добавил:
– Это я их крышую.
Он звал гостя домой, но господин Пэн возжелал еще разок взглянуть на скромное место работы паркового тирщика.
Так ничего и не заказав, двое покинули кафе.
– Дожил, Джи Эф! – Зябко передернувшись, Пэн скривился. И присовокупил: – Insignificance!
Суровый парень Тимур не понял, потому как не услышал, да и языкам был не обучен. Однако на всякий случай нахмурился.
И исчез.
– Ладно! – Вальяжный произвел не особо внятное движение пальцами, повернулся к старику. – Денег просить не стану, не надейся. У меня предложение, Джи Эф. Деловое. Тир приватизирован? Он теперь твой, правильно? Хотя бы на бумаге?