Тиран
Шрифт:
Филист тоже пытался встать на его защиту.
— Ты не можешь судить его слишком строго, — сказал он Дионисию как-то раз. — Непросто быть сыном такого отца, как ты: личность родителя давит на него. Он все равно будет чувствовать себя негодным и недостаточно успешным и оттого производит еще худшее впечатление. Он это понимает и оттого чувствует в себе еще меньше сил показать, чего он стоит. Это порочный круг, из которого нет выхода.
— И что мне, по-твоему, делать? — спросил его Дионисий. — Осыпать его поцелуями и ласками? Ради Зевса,
Но это были лишь слова. В действительности Дионисия не покидала уверенность в том, что никто не сможет наследовать ему, никто не способен справиться с такой задачей. Иной раз Филист силился убедить его вернуть власть народу, но потом отказался от этих попыток. Он слишком хорошо понимал, что, если демократия способна править городом, она никогда не сможет управлять государством таких размеров, простирающимся до Эпира, Иллирии, Умбрии и Падузы.
Лишь уважение и страх перед единоличным правителем удерживали вместе такого рода образование. Выборное правительство не смогло бы внушить к себе столь же сильный страх и уважение со стороны других выборных правительств в подчиненных городах.
Вероятно, в государстве продолжалась бы обстановка политического, экономического и культурного равновесия, созданная Дионисием, если бы не известия из Африки, повергшие его в большое волнение.
Он срочно вызвал к себе Филиста, и тот поспешил в крепость.
— Что случилось? — спросил он, едва войдя.
— В Карфагене вспыхнула чума.
— Опять?
— На сей раз, кажется, она выкосила огромное количество этих ублюдков.
— Понимаю: это должно радовать тебя.
— Это еще не все. Ливийцы подняли мятеж.
— Это тоже не новость. Почему ты так нервничаешь?
— Потому что нам представляется случай навсегда изгнать их с Сицилии.
— Ты же сказал, что больше не станешь пытаться.
— Я солгал. Я намерен попробовать снова.
— Ты заключил договор.
— Лишь для того, чтоб выиграть время. Люди, подобные мне, никогда не отказываются от своих планов. Никогда, понимаешь?
Филист склонил голову.
— Полагаю, бесполезно напоминать тебе о том, что в Карфагене уже была и чума, и мятежи, но в конце концов он всегда давал мощный и решительный отпор.
— На сей раз все иначе.
— Почему иначе?
— По двум причинам: во-первых, эти псы убили моего брата, и теперь они будут харкать кровью, до тех пор пока я не скажу: «Хватит». Во-вторых, мне шестьдесят лет.
— Это веская причина для того, чтоб образумиться и заняться делами управления государством. Война — дело дурное.
— Ты не понял. Я хочу сказать, что если мне сейчас не удастся осуществить свой план, то уже не удастся никогда. Что до моего сына, лучше не будем о нем говорить. Я уже принял решение. Мы нападем на них следующей весной, при помощи армии, флота и боевых машин. Бросим на них самое большое войско из всех, когда-либо существовавших,
— И где ты рассчитываешь достать столько денег?
— Об этом позаботишься ты. Я что, постоянно должен указывать тебе, как поступить? Одолжи на время храмовые сокровища: боги назначат мне разумный процент, я в этом уверен. А еще касса Братства. Нашего, сиракузского, и тех, что в других городах. У них тоже достаточно денег.
— На твоем месте я бы даже пробовать не стал. Это будет расценено как святотатство, а что до Братства — тебе ведь известно, насколько они могущественны. Существует опасность, что они заставят тебя поплатиться. Даже наше. Может, они простили тебе чистки, или временно простили, но, когда речь идет о деньгах, они никому не спускают.
— Ты мне поможешь найти эти деньги или нет?
— Хорошо, — согласился Филист. — Но не говори мне, что я тебя не предупреждал.
— Нам представляется редкий случай, настал решающий момент, и поверь мне: на сей раз у нас все получится и вся Эллада будет воздавать мне почести. Мне воздвигнут статуи в Дельфах и Олимпии…
Он грезил. Его принимали в высших кругах метрополии — его, жителя колонии, с которым долгие годы обращались презрительно и высокомерно, осмеивая его неуклюжие литературные потуги, — и он хотел, чтоб его жизнь увенчалась еще одним свершением — намеревался стать первым человеком в эллинском мире.
Ничто не могло его разубедить. В начале лета он собрал огромную армию: тридцать тысяч пехотинцев, триста боевых кораблей, четыреста транспортных судов.
Успехи его были сокрушительными: Селинунт и Энтелла встретили его как освободителя, Эрике сдался ему на милость; затем настала очередь Дрепан, там он разместил флот. Но перед Лилибеем ему пришлось остановиться. Карфагенские укрепления оказались столь мощными, а жители были намерены защищаться столь воинственно, что любая попытка нападения неизбежно закончилась бы неудачей, если не хуже — провалом.
Лето подходило к концу, и Дионисий готовился к возвращению. Он намеревался оставить почти весь флот в Дрепанах, чтобы предотвратить возможные атаки из Африки, но потом получил известие, заставившее его передумать: в тайном послании говорилось о том, что в Карфагене разразился пожар — на острове, где они держали свои корабли, — почти полностью уничтоживший все верфи.
Этот остров, искусственно достроенный, являлся одним из чудес света, единственным сооружением великого соперника Дионисия, которому он по-настоящему завидовал. Он имел форму идеальной окружности и располагался посреди большой лагуны, в его крытых гаванях могли одновременно разместиться более четырехсот боевых кораблей. В центре острова высилось здание командования флотом, в котором хранились самые главные секреты карфагенского мореплавания: схемы торговых путей, по которым в государство поступали золото и олово, и тех, что вели к далеким Гесперидам, к самому краю Океана.