Тина-Делла
Шрифт:
— Прошу прощения, тан-Глостер. Неужели не существует механизма… способа… перевести? Я имею в виду частотную речь?
Тан-Глостер улыбнулся:
— Почему же… Кое-какие устойчивые сочетания поддаются переводу. Но как правило, милейший тан-Лоуренс, постояльцы оперируют понятиями, которым нет аналога в человеческом мышлении. У вас попросту не хватит слов.
— Мой музыкальный слух…
— Бросьте, при чем тут слух. Не просто различать четверть тона — но иначе думать… Вы, конечно, понимаете, насколько образ мышления зависит от языка? Вот наша девочка и мыслит категориями,
— Почему вы хотите, чтобы тина-Делла была более постоялкой, нежели человеком? — спросил я тихо.
— Ах, любезный тан-Лоуренс, — тан-Глостер махнул рукой. — Она человек. И я человек — а я ведь такой же, как она. Именно потому, что меня воспитала постоялка, я не мог не сделать то же самое для Деллы… хоть она и не дочь мне.
Еле слышно шелестел воздух в трубах. Экран обогревателя то угасал, то снова разгорался; из угла его в угол бродили тени.
— Я почти ничего не знаю о постояльцах, — сказал я.
Тан-Глостер пожал плечами:
— Отделить легенду от истории и правду от вымысла — невозможно, да и не надо. Знаете, как называются камушки на нашей планете, те, которые так смешно тянутся вдоль силовых линий? «Черепки постояльцев»… Вообразите — разбитые глиняные кувшины, покрывшие черепками целую планету. Это не имеет отношения к истории — это выдумка, образ… Раса, чье достояние — черепки… И еще способность мыслить. И частотная речь, закрепляющая эту способность… А откуда взялись постояльцы, и почему они не имеют материальной культуры, и почему они платят такой преданностью просто за возможность жить, мыслить и говорить, учить человеческих детей… Нет, я понимаю, любопытство — это святое. Хотите — попытайтесь поговорить с нашей няней, она поймет вас. Вы ее — нет.
— Тина-Делла понимает меня, — сказал я. — И мне иногда кажется, что я ее — тоже.
— Возможно, — он чуть приподнял уголки губ. — Возможно, вам уже кое-что удалось, тан-Лоуренс. Не прекращайте попыток, прошу вас.
Она рисовала кубы и чашки, и бронзовые статуэтки, и пластиковые листья в мраморной вазе; она смотрела на меня, полуоткрыв губы, и медленно, по слову, рассказывала.
Свои ранние годы она помнила смутно. Ее отец погиб — каким образом, Делла не сказала. Ее мать вышла замуж во второй раз — за тан-Глостера, и несколько лет прожила с ним в покое и даже счастье; что случилось с ней потом, Делла категорически отказывалась говорить.
— Она умеры-ла, — твердила моя бедная ученица, и я поспешно переводил разговор на другое.
После обеда — а обедали мы, как и завтракали, втроем — я поднимался к себе, читал, размышлял, пытался делать кое-какие наброски; тина-Делла в это время выходила наружу и долго гуляла в одиночестве, возвращаясь только к ужину.
Однажды я спросил у хозяина, не считает ли он, что эти одинокие прогулки опасны.
— Куда опаснее сидеть в четырех стенах, — ответил он с усмешкой. — Жить в Медной Аллее и не выходить под солнце — это, знаете ли, по меньшей мере чудачество.
Он намекал на мою нелюбовь к прогулкам. Я в самом деле пытался выйти всего два или три раза; окрестности
— Там есть пещеры, — говорил тан-Глостер, жмурясь от удовольствия, — с чрезвычайно интересными оптическими эффектами. А сочетания полей — это настоящий театр, мой друг, только надо всегда иметь при себе робота, который вытащит вас, если вы потеряете сознание… Поверить трудно, что всего в часе быстрой ходьбы от Медной Аллеи вы найдете вход в естественный тоннель, по форме напоминающий человеческий кишечник… Там, в каменных карманах, имеются скопища газов, и прелюбопытных газов! Жаль, что я не могу предложить вам разделить со мной радость подземной прогулки…
Я бормотал что-то о собственной несклонности к авантюрам; тан-Глостер смотрел на меня, и под этим взглядом сырой холод больших комнат становился еще пронзительнее.
Тем временем тина-Делла демонстрировала то редкостное добронравие, то чудеса отвратительного характера. Всякий раз, когда она бросала на меня полный раздражения и ненависти взгляд (это могло случиться по ничтожной причине, например, когда я предлагал закончить урок на две минуты раньше), я испытывал желание расторгнуть договор; уже через полчаса тина-Делла просила прощения так искренне и трогательно, что я всякий раз удивлялся: как можно было злиться на этого несчастного ребенка?
Пришел день, когда ученица заявила мне со всей определенностью, что желает реализоваться в качестве пейзажистки. Она и раньше намекала мне, что пора бы выйти с этюдником «под солнце»; на этот раз я не сумел придумать причины для отказа.
Был день. Ветер завывал во внешних микрофонах; во внутренних напевала Делла — говорила сама с собой на языке постояльцев. Я оглядывался, отыскивая ракурс для первой пробы; везде было одно и то же: оплывшие очертания скал, старые отпечатки подошв в слежавшейся пыли, ряды камней-черепков — застывшие муравьиные тропы.
Все оттенки серого и бежевого. Щели, каверны, и снова оплывшие очертания скал.
Делла шагала, как человек, привыкший к прогулкам по пересеченной местности; легкая накидка до пят — а по местным традициям девушка не могла выйти из дому в «голом скафандре» — стелилась по ветру, складками повторяя окружающий нас ландшафт.
Я наконец-то выбрал место для этюдника. Делла играючи перескакивала с камня на камень; она отошла довольно далеко, мне доставляло удовольствие наблюдать за ее танцующей прогулкой, гораздо большее, по правде сказать, чем созерцание унылого пейзажа…
Я решил не окликать ее. Осмотрелся, выбрал наименее уродливый, с моей точки зрения, холм и взялся за небольшой набросок — просто так, чтобы дать Делле общее представление о натурных зарисовках. Сеточка — общие контуры — свет и тень — цветовая гамма…
Разрешающая способность моего этюдника позволяет читать книгу, отражающуюся в глазах парящего в небе орла. Кисть воспроизводит цветовые нюансы, не различимые глазом; в этюднике есть функция, позволяющая пользоваться уже готовыми наработками, одних только оттенков человеческой кожи — около миллиона…