Тимур. Тамерлан
Шрифт:
Судьба пришла на помощь царевичу в тот самый момент, когда он уже стал впадать в отчаяние. Ему доложили, что прибыл Мунке-багатур, племянник правителя Хорезма. После неудачной стычки с эмирами он утратил благорасположение капризного дяди и теперь прибыл к сыну Токлуг Тимура в надежде получить выгодную и видную службу.
Объяснились молодые люди быстро и поняли друг друга полностью. Уже на следующий день три тысячи чагатайских всадников начали готовиться к походу в мургабские степи.
Ильяс-Ходжа надеялся
Заслуживает внимания то, что в день выступления чагатайской конницы из лагеря под Самаркандом неприметный дервиш подошёл к шатру эмира Тимура и сказал телохранителям, на манер каменных изваяний охранявших вход, что у него есть для их предводителя сведения, преинтересные и чрезвычайной полезности. Телохранители с недоверием смотрели на святого человека. Какой-то уж слишком оборванный и вонючий, глаза слезятся, голова трясётся, на ногах струпья, на поясе уныло качается чашка для подаяний.
Долго бы ещё пребывали в сомнениях бдительные воины, если бы эмир Тимур сам не появился из шатра. Увидев дервиша, он внимательно присмотрелся к нему и спросил:
— Что тебе нужно, святой человек?
— У меня есть для тебя важные сведения, может быть, именно те, которых ты ждёшь.
— И ты можешь мне сообщить их только с глазу на глаз? — прищурившись, спросил Тимур.
— Именно так, господин.
— Ну... ладно, — с неожиданной неуверенностью в голосе проговорил Тимур.
— Ты сомневаешься, господин? Прикажи связать мне руки!
Ничего особенного дервиш этими словами не предложил. Именно так поступали в подобных случаях все владетели Мавераннахра и окружающих областей в этом веке. Ибо кто мог быть уверен, что не член секты марабутов, дервишей-убийц, просит об уединённом разговоре? Предупреждая все сомнения на этот счёт, сегодняшний гость сам предложил совершить эту меру предосторожности. А может быть, тут особо хитрый расчёт на то, что пристыженный эмир откажется от этой процедуры и тем самым попадёт в ловушку?
— Что ж, раз ты сам настаиваешь... Свяжите ему руки.
Рисковать незачем, марабуты слишком искусны в деле истребления правоверных, они могут перерезать горло благодушному правителю, обладая всего лишь отточенным ногтем.
Дервиш покорно позволил себя связать.
Вскоре в полумраке шатра состоялся такой разговор:
— И кто же тебя послал ко мне, святой человек?
— Ты хорошо знаешь пославшего меня. Он хочет напомнить о своей искренней дружбе и спешит принести на алтарь этой дружбы букет полезнейших сведений.
— И всё же, кто он?
— Ученик твоего учителя, скромный выученик самаркандского медресе.
— Маулана Задэ?
Дервиш поклонился.
— Снова
— Он никогда не оставляет тебя своими молитвами.
— За это спасибо, но — к делу.
— Мунке-багатур, племянник правителя Хорезма, поступил на службу к Ильяс-Ходже. И сделал это с одной только целью — добраться своими кровавыми лапами до твоего горла, господин. Три тысячи всадников, господин.
— Мунке-багатур...
— Именно так.
— Не самый искусный воитель.
— Но три тысячи, господин, три тысячи чагатайских всадников!
Тимур прошёлся по шатру, утопая каблуками в кошме.
— Когда они выступают?
— Мне кажется, они уже два дня в пути.
— Из Самаркандского тумена?
— Нет, Ильяс-Ходжа боится оставлять город без надлежащего контроля. На улицах полно чагатаев, караул возле каждой мечети, каждого караван-сарая. Он взял людей из Бухарского тумена. Бухара тихий город.
— Что ещё ты хочешь мне сказать?
— Я уже сообщил всё, что было велено.
В это утро не только Тимур развлекался беседой с неожиданным гостем. Эмир Хуссейн принимал в своём шатре небогато, но прилично одетого человека. Он ничем не выделялся, ходил мягкой походкой, обладал обыкновенными, незапоминающимися чертами лица, говорил тихим голосом, и взгляд его был абсолютно неуловим. Назвался он простым, ничего не говорящим именем, эмир Хуссейн тут же забыл, каким именно.
— Мы уже полдня ходим с тобой вокруг да около. Что ты, наконец, хочешь мне сказать?
— Я хочу сказать, господин, что не вечно длиться твоему изгнанию из родового гнезда.
— Слышал я это.
— Что не вечно терпеть тебе обиду со стороны зловредного хуталлянского правителя Кейхосроу, может быть, уже близок день справедливого отмщения.
— И это, видит Аллах, ты мне уже говорил!
— Это говорю не я, а тот, кто меня послал, он много выше меня, он бесконечно выше меня, и он в силах сделать всё, что здесь обещают мои недостойные уста.
Хуссейн сердито надул щёки, свёл вместе густые брови и хлопнул пухлыми ладонями по коленям.
— Так кто он, этот всесильный, тебя пославший? Пора, пора уже и имя произнести!
Посланец с незапоминающимся лицом мягко улыбнулся, прикладывая руки к груди:
— Неужто, господин, ты ещё и сам не догадался, кто это мог бы быть? Кто может обещать так много?
Хуссейн развёл брови и снова свёл их, напряжённо думая.
— Кто сильней всех в Мавераннахре, а скоро будет сильнее всех во всём улусе Чагатайском, а, господин?
Сообразил, сообразил наконец Хуссейн. Об этом можно было говорить с уверенностью — столько крови одновременно прилило к его щекам и засверкало в глазных яблоках.