Тимошкина марсельеза
Шрифт:
— Отчего ей больно, если она бумажная? — усмехается Тимоша.
Сконфуженный клоун вешает игрушку обратно на ёлку.
Вечером в цирке снова звенит звонок.
— Опять разевал рот? Шнель! Шнель! — ворчит Польди.
Не попадая в рукава, Тимошка спешит натянуть трико.
— Шнель! — Польди даёт Тимошке затрещину. — Это что за гримас?
Польди румянит ему щёки. И на арену бежит нарядный, весёлый мальчик.
Он посылает публике воздушный
— Алле! — И мальчик ловит летящую перекладину.
— Алле! — Польди держит его крепко. — Теперь сальто!
Номер окончен. Акробаты кланяются.
— Браво, браво! — кричит публика.
— Улыбка! Очаровательный улыбка! — шепчет Польди и кривит рот.
— Браво, Тимми!!!
Ночью Тимошке снится ёлка: она кружится, блистая огнями, и растёт всё выше, выше, проламывая макушкой крышу.
Тимошка с Фросей лезут вверх по её колючим ветвям.
«Обожди! — кричит Тимошка. — Упадёшь!»
Фроська нарочно разжимает руки и…
Тимошка просыпается. Ему ещё страшно. Повернувшись на другой бок, он прислоняется щекой к шершавой спинке дивана. Диван пахнет пылью, мышами, гостиницей. За перегородкой громко храпит Польди.
Тимошка натягивает одеяло на голову, но страх не проходит. «Расшиблась бы в два счёта», — ужасается Тимошка, ещё не освободившись ото сна.
Уже светает, а Тимошка не спит. Он перебирает в памяти всё, что было. Вспоминает, как они с Фроськой играли в «придумки».
…Керосину нет. Лампу Пелагея Егоровна не зажигает. Они с Фроськой сидят за холодной печкой, где дремлет Ахилл.
— Если бы меня пустили в магазин и сказали бы: бери что хочешь, — говорит Фроська, — я бы знаешь что выбрала?
— Ситного с изюмом!
А Фроська смеётся:
— «Ситного»! Я бы ничего не взяла, кроме одной вещи. Я бы взяла… — Фроська говорит шёпотом, — я бы взяла перстенёк с волшебным камешком.
— На кой он тебе? — удивляется Тимошка.
— Надела бы его на палец, повернула камешек налево — дворец бы вырос, повернула направо — платья какие хочешь.
— Ну и дура! Нет такого перстенька!
— Есть, — обижается Фроська. — Есть!..
Она водила Тимошку смотреть на этот перстенёк.
За углом была лавочка, в окне разложен товар: пуговицы, кружева, гребёнки. А в уголке, в паутине, — перстенёк с синим камешком. Завалился за катушки и лежит.
— Видишь?
Тимошка обомлел.
— Ну, чего
А через несколько дней в окне лавочки стало совсем пусто, только на куске картона было написано: «Соль отпускается по карточкам»…
«Может, всё-таки Фрося придёт в цирк, — думает Тимошка, — не навек же она уехала за хлебом…»
Поезд дальше не идёт
Разве знала Пелагея Егоровна, собираясь с дочкой в дорогу, что их ждёт?
В Питере на вокзале с трудом втиснулись они в теплушку, и Пелагея Егоровна была рада, что нашлось для них местечко в уголке.
Они ехали уже несколько дней, когда ночью с разбегу поезд вдруг стал как вкопанный.
— Не пойдёт дальше, не пойдёт дальше!.. — выкрикивал бледный кондуктор, размахивая потухшим фонарём.
— А где стоим?
— Не видите где? В степи…
Кондуктор заглядывал в вагоны.
— Мне же до Лозовой, — плакала в темноте женщина.
— Вылезай, не пойдёт дальше…
Выгрузив вещи и детей, пассажиры спустились под откос. А пустой поезд, распахнув двери теплушек, попятился назад. Кто-то на ходу прыгнул на подножку.
— Обратно, в Питер!..
— А нам куда? — спросила испуганная Фрося у матери.
— Нам до Широкого — к дедушке, к бабушке…
Пелагея Егоровна повязала Фроську шалью, приладила ей на спину котомку и, взяв свою меньшую за руку, пошла вместе со всеми по степной дороге.
В степи было тихо. Сбоку от дороги чернела железнодорожная насыпь. И уже далеко был слышен гудок умчавшегося назад поезда.
— Куда идём?
— На станцию.
«Доберёмся до станции, — думала Пелагея Егоровна, — а там на другом поезде — дальше. Не пропадём».
— А до станции далеко?
— До какой?
— Нам до Широкого…
Впереди идущих тарахтела телега.
— До станции недалеко, — сказал возница.
— Слава богу, — вздохнула Пелагея Егоровна.
И Фрося зашагала за телегой бодрее.
А возница рассказывал:
— Кто их разберёт: чи большевики, чи бандиты побрали скотину, поубивали людей. Правда, у нас ещё их пока не было.
— Так откуда вы знаете? — спросил кто-то в темноте.
— А вы мне не верите? — обиделся рассказчик и простодушно посоветовал: — Не слухайте — я не прошу.
Ещё рано было подниматься солнцу, а над степью запылало далёкое зарево.
— Глядите, пожар…
— Это у нас! — крикнул возница и, взмахнув кнутом, погнал что есть духу. — У нас горит…