Тим
Шрифт:
Меня бросило вперед, и позади, на заднем сиденье, повалился мой рюкзак, а в багажнике — прихваченное у Оборотней добро. Крутые зеркальные очки сползли на кончик носа.
Наваждение испарилось. Я аж вспотел от страха. Что это было? Заболел? С ума схожу?
Выскочил из машины и забегал вокруг. Жилья здесь вовсе не наблюдалось, по обе стороны дороги распростерлись поля с кучками деревьев. Далеко, почти на горизонте, виднелся лесок. Он дрожал как от марева, хотя было отнюдь не жарко.
Итак, что это было? Я постарался вспомнить ощущения. Приближение неведомого существа… Это
Я завертелся на месте. Наверное, она шла справа. Я ехал на юго-восток, а она шла с юга.
— Да я сраный экстрасенс, — пробормотал я. — Или шиза. Скорее, шиза, чем экстрасенс.
Придя в себя, тронулся с места и увидел, как вдали прямо по курсу и чуть левее, среди холмов, покрытых лесочком, что-то ярко сверкнуло. Словно солнце.
Поколебавшись, я поехал к холмам, при этом внимательно поглядывал по сторонам, даже про зеркала заднего вида не забывал, хотя шанс, что меня начнет кто-то догонять или обгонять, равнялся нулю. Вскоре выяснилось, что именно сверкало — какая-то штука с зеркалами на высоком шесте. Шест торчал над верхушками деревьев между холмов. Еще там виднелась группка одно- и двухэтажных зданий.
Какой-то детский лагерь отдыха.
Я слышал раньше о таком, но никогда здесь не бывал. Его недавно построили, и допускали отдыхать не всех детей, а особенных. Нет, не вундеркиндов, а отпрысков крутых родителей. Так говорили. А я не вундеркинд, и родители у меня сроду крутыми не были.
Зеркала на шесте располагались так, чтобы отражать солнечный свет сразу во все стороны. Своего рода маяк. Я, понятное дело, сразу подумал о ловушке вроде флага у Оборотней, но любопытство пересилило.
Собственно, почему нет? Никакой определенной цели у моего путешествия нет. Я никуда не спешу. Мне скучно и одиноко. А в этом лагере могут засесть не только Оборотни…
Короче, я въехал на территорию лагеря, зажатого меж двух склонов. Здесь было красиво и ухоженно: беседки, игровые площадки, аккуратные домики, крохотная, но бурная речушка, к которой ведут специальные лесенки. Всюду деревья, кусты — голые, потому что на дворе апрель, но летом тут наверняка зашибись.
Домиков было три штуки: двухэтажный и два одноэтажных. В двухэтажном, как я понял, жили “особенные” детки, в одноэтажных, наверное, питались и получали лечебно-профилактические процедуры.
Я остановился возле поднятого шлагбаума, припарковавшись так, чтобы в случае чего свалить быстро, не тратя времени на развороты.
На первый взгляд в лагере не было ни души. Потом я увидел маленькую детскую фигурку. Вроде девочка лет десяти. Она замерла, заметив меня, затем развернулась и побежала к двухэтажному зданию.
Так-так! Не Оборотень и не Буйная. Уже хорошо!
Я выпрыгнул из машины, прихватив по инерции биту. Но идти вперед не спешил. Салага явно сейчас позовет кого повзрослее.
И правда, через минуту из здания вышел мужик лет тридцати, следом выскочило четверо мальцов примерно лет от десяти до тринадцати.
Я пошел к ним навстречу.
Мужик протянул мне руку без особого страха, хотя не был вооружен — по крайней мере, я не увидел оружия. Позади жались два пацана и две девчонки. Мужик был высокий и плечистый, блондинистые волосы прилизаны и зачесаны на косой пробор, что выглядело как-то старомодно. Лицо открытое, добродушное, как у советских солдат на старых фотках. Гладко выбритый, в поношенном приталенном пальто, немного лощеный. В ухе серьга, что совершенно не сочеталось с образом советского человека.
Я пожал ему руку.
— Меня зовут Степан, — сказал он. — Откуда добирался? Из города?
— Из него, — ответил я. — Тим.
— Ну что ж, Тим, добро пожаловать. Если хочешь, оставайся. У нас тихо-мирно. Ни Буйных, ни Оборотней.
— И Бугимены не ходят, — встрял хулиганского вида мальчишка без одного переднего зуба. Он уже вышел из того возраста, когда молочные зубы выпадают, поэтому, выходит, зуб был потерян уже постоянный.
— Какие Бугимены?
— Ночные твари, — нахмурился Степан. — Ты не в курсе?
— Я думал, это Оборотни, которые могут выходить из домов…
— Оборотни не могут выходить из домов. Пока нет. Но они меняются. Ночью бродят другие сущности. Всё это, конечно, дьявольские порождения.
Я удивленно приподнял брови. Получается, Степан придерживается религиозной версии апокалипсиса?
— Один? — спросил Степан, поглядев на мой джип.
— Ага.
— Ну что, зайдешь?
Я пожал плечами нарочито равнодушно.
— А сколько вас тут?
— Все, кто есть, перед тобой. Это Захар, Толик, Альфия и Татьяна.
Захаром звали беззубого пацана. Альфия была той самой малюткой, что заприметила меня первой. У Толика был какой-то замутненный взгляд, а у Татьяны — щеки как у хомяка.
— А если я — какой-нибудь придурок? — ухмыльнулся я. — Не боитесь?
Степан улыбнулся.
— Все придурки превратились в Буйных или Оборотней. Буйные прячутся кто где, а Оборотни заперты в замкнутых искусственных контурах. Остались только достойные.
— Ну, не скажи, — засомневался я.
— Многие были напуганы, согласен, — кивнул Степан. — Оттого и вели себя не всегда хорошо и прилично. Но людьми остались действительно только достойные.
— Откуда такая уверенность?
— А ты думаешь, что этот наш апокалипсис случился сам по себе? Случайно? Стихийно? Вот если бы человечество вымерло от вируса или экологической катастрофы, всё было бы понятно. Вирус — он и есть вирус… Хотя даже вирус можно распространять намеренно. С глобальным потеплением тоже всё понятно. А как объяснить Три Волны? Инопланетяне? Не смеши меня — если они и есть где-то в космосе, на нас им явно плевать.
— И что ты хочешь сказать?
— Что апокалипсис был задуман и осуществлен разумной волей. Страшной и неумолимой. И все произошло не случайно. И те, кто остался, не простые люди. Достойные. — Степан тепло мне улыбнулся. — Поэтому я собираю Выживших, понимаешь? Мы не должны бродить сами по себе.