Тим
Шрифт:
— Видишь третье веко? — спокойно спросил меня дед. — Глаз будто мутной пленкой закрыт? У нас, нормальных людей, тоже такое веко есть. В виде полулунной складки у носа. Рудимент. А у Придурков этот рудимент разросся…
Буйный внезапно подскочил, так что клетка содрогнулась, а дед отступил. Кривой рот раскрылся, обнажив гнилые зубы, и раздалось пронзительное улюлюканье, перешедшее в протяжный вой.
Мы с бабкой сморщились, а дед хладнокровно снял с плеча винтовку и ткнул дулом Буйного в спину. Раздался стук, словно молотком ударили по стволу
Мы вышли в коридор и прикрыли дверь. Буйный снова начал подвывать, но гораздо тише. Дед вздохнул:
— Будто зовет своих, окаянный. Что-то подсказывает мне, что он мучается… где-то там глубоко внутри этой уродской шкуры. Раньше ведь нормальным человеком был… Застрелить бы его, а, Ирина Леоновна, чтоб не мучался?
— А вдруг еще материал потребуется? — хладнокровно спросила та. — Ничего, пусть немного помучается, не убудет. Не человек это уже давно. К тому же неизвестно, помрет ли он вообще от твоего выстрела. Пусть для науки польза будет от него.
Она посмотрела на меня прямо и испытующе.
— Помнишь, Тим, что я про веру ученых говорила? Не будь этой веры, не было бы никаких экспериментов в истории человечества, ни электричества, ни медицины, ничего. Из пещер бы не выбрались. Вот мы старые, — глядишь, помирать скоро. Не жалко. Жалко только, что результаты наших исследований пропадут. Ты ведь знаешь теперь, чем мы занимаемся? Вернись через годик, если сможешь, да забери записи…
Она засуетилась, прошла в другое помещение, узкое, тоже в кафеле, со стальным бочонком в углу и надписью краской на стене над ним: “Автоклав”. Кто-то, еще в прежнем мире, надо полагать, пририсовал другим цветом букву “а” в конце и увеличил “К”, и получилась “АвтоКлава”.
— Вот здесь, — сказала бабка, взяв с подоконника толстый горизонтальный журнал. — Здесь все запишу и на этом подоконнике оставлю, запомнил? Я там уже много чего полезного записала, просто надо еще продолжить эксперименты… Возьмешь это, если нас не застанешь.
Она настойчиво заглядывала мне в глаза, ожидая ответ. Дед стоял поодаль, потупившись.
— Возьму, — пообещал я. Через год — это долго. Многое может случится. Но я постараюсь. Из кожи вон вылезу, но вернусь на эту противочумную станцию.
Кончики губ у Ирина Леоновны задрожали, но она улыбнулась мне, маленькая и старенькая женщина-ученый.
Тут я случайно выглянул в окно — внизу, во дворе, боком к нам застыла Влада. Глаза закрыты, лицо запрокинуто вверх, под мелкие капли дождя, руки чуть разведены в стороны ладонями вперед. Рот приоткрыт.
Котейки не видать.
— Что это с ней? — удивилась Ирина Леоновна, проследив за моим взглядом.
Меня пронзило острое ощущение надвигающейся беды. Проклятый Буйный продолжал выть, действуя на нервы, причем завывание начинало походить на песнопение… Я развернулся и побежал по коридору к лестнице; вихрем слетел по ней на первый этаж и выскочил на улицу.
— Влада?
Поблизости орали вороны, но их карканье едва зацепило
Я встал перед Зрячей. Она была бледная, как смерть. И беззвучно выдыхала воздух через рот: “Хххххаа… хххаа”.
Я пошлепал ее по щеке, и она открыла глаза — зрачки расширились на всю радужку. В них отразились мелькающие в небе черные силуэты ворон — десятки, сотни ворон. Влада с трудом перевела на меня взгляд, затем медленно, как во сне, подняла руку и подергала меня за рукав.
Опасность.
Но я и без того это уже знал.
***
Я собрался было вернуться к старикам, сообщить им, но Алексей Николаич, задыхаясь, с винтовкой наперевес уже выбегал из здания. Ирина Леоновна с больной ногой отстала.
— Орда! — крикнул я. — Орда Буйных… то есть Придурков! Уже близко…
— Это как так получилось? — захлопал глазами дед. — Наш Придурок их вызвал, что ли? Так он и раньше орал — никто не приходил… Или потеплело, поэтому…
— Да какая разница! — перебил я. — Они же мутируют! Валить надо! Ваши стены не удержат Орду! Они друг по дружке лезть будут!
— Как мураши, — кивнул дед. — Понятно. Это тебе твоя подружка сообщила? Значит, чутье у нее телепатическое есть?
Я проигнорировал вопрос:
— Где здесь самое высокое место, и чтобы во все стороны сразу можно посмотреть? И есть ли еще въезд на территорию?
— Самое высокое?.. Э-э… Так вон, труба на кочегарке… И ворота задние есть… Только осторожнее, — сказал он мне вслед, когда я побежал к трубе, — ступени там на соплях, да мокрые…
Я не слушал. Добежал до кочегарки — продолговатого кирпичного строения, грязного и закопченного. Вокруг валялись груды мелкого угля. Я залез по железной лестнице сначала на плоскую крышу, оттуда принялся карабкаться по холодным и мокрым скобам прямо по трубе.
Несколько раз останавливался и озирался. Передо мной открылись крыши за высоким забором станции, улочки, голые деревья. Я поднялся чуть выше трехэтажного здания лаборатории и решил, что хватит. Было страшновато, земля находилась очень далеко, и все гаражи и пристройки казались игрушечными. Труба заметно покачивалась — хотя, вероятно, мне это чудилось со страху. Скобы прогибались под моей тяжестью. Сыпал мелкий дождь, а сверху простиралась сплошная серая хмарь.
У лаборатории торчали три фигурки: Влада, дед и бабка. Они смотрели на меня.
Над домами вдали, со стороны главных ворот, носились тучи воронья. Они и сюда долетали, но пока здесь их было маловато. Крылья у них не намокают от дождя, что ли? Я еще не видел Орду, но уже слышал далекое нестройное завывание их чудовищной песни.
А потом я увидел, как улицы вдали почернели от легионов Буйных… Их силуэты появились между брошенными машинами, между деревьев и домов, заполняя все пространство, расползаясь, как черная грязь…
Убедившись, что Орда подступает только с одной стороны, я принялся слезать — перебирал трясущимися руками и ногами хлипкие скобы и надеялся, что не свалюсь с высоты…