Тихие шаги в темноте
Шрифт:
Через силу он открыл глаза, было темно.
— Ещё ночь…
Он решил поспать дальше и сунул руки вниз, чтобы подтянуть повыше одеяло. Руки ушли в пустоту и упёрлись в ноги в брюках. Непроизвольно они поползли вверх, ощупывая всё тело. На нём был костюм — фрак и брюки со стрелками. Что-то переклинило у него в голове, повинуясь какому-то глубокому инстинкту, он выбросил руки в стороны; справа и слева были деревянные бортики в обивке. Он попытался сесть, но голова упёрлась в крышку с глухим стуком и звоном в ушах.
— Ящик! — заорал он, но голос растворялся в дереве.
Изо
Вдруг что-то громко щёлкнуло снаружи, и он явственно ощутил, что-то, где он находился, начинает куда-то проваливаться. Его перекосило, из-под подушки выкатился маленький фонарик. Дрожащими руками он нащёпал кнопку и нажал её, осветив маленькое пространство, в котором он лежал. Это был ящик, шестиугольник в разрезе, обитый изнутри чем-то мягким. Прямо над его лицом была бирочка, на которой большими буквами было написано: «СВиН. Изготовление гробов.»
Голосовые связки его вышли на свой предел, барабанные перепонки готовы были вот-вот лопнуть от напряжения, но облегчения морального не приходило. Он долбил кулаками в крышку, сбивая их в кровь, белая обивка отдиралась и окрашивалась в красное, но не было и намёка на открытие.
А гроб всё падал и падал вглубь.
— Не бойся, не бойся. Я расскажу тебе сказочку, и ты успокоишься. Всё хорошо, я с тобой.
— А я и не боюсь, чего мне бояться? Всё хорошо, ты со мной.
В комнате было темно, была ночь — сквозь толстые стёкла закрытого окна светила луна на стену, примешивая к детским рисункам на обоях что-то своё. Тюль на окнах вяло бродил из стороны в сторону, поддаваясь лёгким дуновениям из вытяжки напротив, создавая живой театр теней.
— Бабушка…
— Что, внучек?
— Мне… мне снился плохой сон, очень плохой. Там было… там было… я не помню почти ничего, кроме того, что был там я.
— Ничего страшного, отдыхай, ты, наверное, устал за день, вот теперь и снится разное.
Он улыбнулся и расслабился, плавно опустив голову в подушку, куда она ввалилась вглубь приятной по-детски пуховой мягкости. От подбородка чуть пониже, но выше плеч лежало тонкое одеяло.
— Бабушка…
— Я здесь, милок.
— А у тебя никогда не бывало так…
— Как?
— Ну, так… вот лежишь, или… нет, идёшь, — глаза его понемногу слипались и язык заплетался, — я не знаю. Иногда мне кажется, что всё это вообще не здесь и не так, что всего этого не должно быть, но это так. Понимаешь… я сам не знаю, что с этим делать, просто иногда бывает разное… Живёшь до какого-то определённого момента будто во сне, будто в сказке: никто тебя не обижает, тебе кажется всё хорошо и пучком, а потом что-то надо менять, причём это надо, даже если ты этого не хочешь. Мир меняется без твоего ведома.
— Угу.
— Узнаёшь, что не существует бородатого старика, который в каждый Новый Год мчится откуда-то с заполярья, чтобы доставить тебе презент…
— Не волнуйся, это бывает, когда почва уходит из под ног и некуда бежать. У меня был случай, давно уже. Ещё когда я была маленькой, мы жили в деревне. Деревня у нас была хорошая, много народу. И вот как-то родила соседская сука целую дюжину щеночков, маленьких таких, слепеньких. А девать-то их было некуда, вот мы их, всей компанией тогда было ещё, и разобрали кто куда. И жил мой махонький щеночек, такой ути-пути малютка, беззащитный, доверчивый. Я от сердца отрывала, не доедала, только чтобы он кушал хорошо. А потом стало холодать, мы всей семьёй в поля уходили, никого дома не оставалось; а чтобы не в холод приходить — оставляли в печке угольки, чтобы до прихода тепло удерживала. Вернулись мы однажды, а хата горит изнутри, огонь полыхает языками пламени, а внутри мой щеночек… Я… будто не было криков людей, ни треска горящих деревяшек смолёных, только жалобный беспомощный крик щенка.
Ему вдруг стало холодно от этих слов — одеяло больше не грело, серебристый свет луны шёл по стене как гусеница ползёт по дороге — медленно и пугающе, переливаясь изгибами тела; раздался резкий запах чеснока с примесью бородинского хлеба. Ядрёная смесь обычно применялась, дабы отбить привкус лука или другого сильно пахнущего продукта, например, кефира. На фоне чеснока пробивался запах дешёвой колбасы, аромат которой и пытались, видимо, заглушить.
— Мне не сняться сны. Совсем. Каждую ночь я сплю и не вижу снов, одна темнота, — тут он сделал паузу, ожидая слов ободрения, но последовала тишина. — У тебя такого никогда не было?
Ответом вновь была тишина, какая-то сумбурная тишина, без тени логики и здравого смысла. Он затих, не вдыхая и не выдыхая, прислушиваясь к темноте. Не было ни звука, хотя он мог слышать, как бьётся его собственное сердце и как шуршит кровь по венам, однако больше он ничего не слышал. Тогда он потянулся рукой к тумбочке напротив, дабы включить лампу. Рука долго шарила по прохладной деревянной поверхности в поисках шнура и выключателя на нём, пока, наконец, не было обнаружено продолговатое пластиковое устройство с кнопочкой на нём.
Щёлк!
Сразу в сантиметре от тумбочки на кресле-качалке сидело нечто, оно не было живым. Это был полуразложившийся труп, судя по нарядам, женщины в возрасте. Кожа на голове растворилась, превратившись в кровавое месиво с ползающими там тонкими белыми червями. Черви были длиной около десяти сантиметров каждый и двигались они медленно, сливаясь при быстром взгляде с волосами. Руки были отъедены и валялись тут же неподалёку, покрываясь зеленоватым мхом. Из груди сквозь толстую кофту пробивалась белая кость — ребро. И какая-то небольшая тварь, похожая на ящерицу, копошилась в горле у женщины.