Тихая гавань

Райс Луанн

— Вы так много для меня значите, — сказал он хриплым от волнения голосом. — И ты, и Лили. Ты не думай, я очень хорошо понимаю, каково тебе сейчас.

— Этого никто понять не может, — тихо сказала она и повесила трубку.

Огаста Ренвик услышала, как звякнул телефон, и прикусила губу. Пальцы сами собой потянулись к шее, к нитке черного жемчуга, и стали перебирать бусины одну за другой. Сэм вышел на веранду.

— Что она сказала? — спросила Огаста.

— Сказала, что сегодня поужинать со мной не может. Наверное,

у нее уже есть планы на вечер, — усмехнулся Сэм.

— Слишком уж вы добродушны, юноша, — покачала головой Огаста. — Вечно вы всех оправдываете.

— А как мне надо было себя вести? Заявить, что я все равно приеду?

— Хью именно так бы и поступил, — сказала она. — И твой брат Джо тоже.

Сэму было нечего возразить. Он опустился в соседнее кресло, и они с Огастой так и сидели, молча покачиваясь. Ей очень хотелось, чтобы он не упустил свой шанс.

— Тебе она нравится? — спросила Огаста.

— Да, — просто ответил он. — Я никогда о ней не забывал.

Огаста заметила, что он смотрит на восток, в сторону Хаббардз-Пойнта.

— Сэм, пошел бы ты прогулялся.

— Вы имеете в виду Хаббардз-Пойнт?

Огаста кивнула:

— Поговоришь ты с ней сегодня вечером или нет, значения не имеет. Оставь свои следы на песке, быть может, это к чему-нибудь да приведет.

В открытые окна гостиной дул прибрежный бриз, лучи заходящего солнца бросали на воды пролива серебристые и красно-бурые отблески. Дана сидела в кресле с альбомом на коленях и смотрела на берег.

Какие-то люди отправились на вечернее купание. Мороженщик пристроился на парковке в ожидании тех, кто решит прогуляться после ужина. Несколько рыбачьих лодок собирали улов. Дана вспомнила, как они с Лили занялись ловлей омаров. Одолжили у отца плоскодонку, купили лицензию на пятнадцать корзин и стали заправскими рыбачками.

И перед ее мысленным взором предстала Лили: вот она стоит, держит в каждой руке по омару и, заливисто хохоча, говорит, что омары — посланники от русалок.

Дана заметила, что кто-то идет по тропинке от Литл-Бич, но кто это, она издали разобрать не могла. Взяв бинокль, Дана настроила окуляры. Синие джинсы, футболка — одет он был попроще, чем вчера в галерее. Руки загорелые, мускулистые.

Сэм Тревор вырос в настоящего красавца мужчину. В лучах заходящего солнца его волосы отливали золотом — как трава, что растет на болотах. О чем он, интересно, думает? Неужели пришел пешком от самого Файерфлая?

Он остановился и посмотрел прямо на ее дом. Дана отпрянула от окна, но увидела, как Сэм наклонился, подобрал с земли палку и стал рисовать на песке. Начинался отлив, и песок на пляже был плотным и ровным. Присмотревшись повнимательнее, Дана поняла, что Сэм вовсе не рисует. Он написал только одну букву «Д».

А затем пустился в обратный путь. Дана глядела на его широкую спину, и у нее даже мелькнула мысль: если она побежит быстро, сумеет ли его догнать? А если догонит, что скажет ему?

Глава 3

У

Марты Андерхилл, уроженки Коннектикута и настоящей янки, вкусы были довольно простые. Ездила она на «форде». Любимой едой были похлебка из крабов и картофель фри. Она прожила в браке с Джимом Андерхиллом, единственной любовью всей ее жизни, тридцать два года, пока он не скончался от инсульта. Они с Джимом любили друг друга с детства. Поженились, когда им было по двадцать два, и решили, что с детьми тянуть не будут. Но Марта никак не могла забеременеть.

Потом Джим ушел на войну. Он был штурманом бомбардировщика, и всю войну она прожила, ожидая самого страшного. Когда он вернулся, они снова пытались завести детей, но прошло полгода, и в Марте что-то изменилось. Ну, не получается родить, зато они с Джимом есть друг у друга. Джим кровельщик, она ведет дом, а в свободное время собирает на берегу камушки, ракушки, обточенные морем деревяшки.

Иногда она что-то из них делала. Это было скорее хобби, и она смущалась называть свое занятие искусством. Но Джим всячески ее поощрял, и, когда они получили в наследство от семейства Марты дом в Хаббардз-Пойнте, она стала продавать свои статуэтки на местных ярмарках. И к ее искреннему изумлению, Марту стали называть художницей.

Вот тогда-то это и случилось. Прожив в браке пятнадцать лет, тридцатисемилетние Марта и Джим Андерхилл зачали ребенка. Счастью Марты не было предела. Скульптуру она забросила. Ей хотелось заниматься только Даной и родить, если получится, еще одного ребенка. Ровно через два года и два месяца после Даны на свет появилась Лили.

Марте исполнилось семьдесят восемь, и, глядя в зеркало, она не узнавала себя. Морщины, оплывшее лицо, глаза запали — словно она пережила тяжкое несчастье.

Да так оно и было. Даже теперь, год спустя, она не могла думать об этом. О том, что Лили больше нет.

Лили, ее обожаемой Лили больше нет! Урна с прахом ее и Майка стоит на каминной полке. Квадратный латунный сосуд, скромный, безо всяких украшений. Давно пора было решить, что делать с прахом — захоронить его или развеять по ветру, но Куинн даже слышать об этом не желала.

А теперь Дана хочет ее отсюда забрать.

Что она будет делать с двумя маленькими девочками? Покажет им Францию, свозит в Париж и в Рим. О таком можно только мечтать. Но разве Дана не знает, что самые чудесные мечты порой уступают действительности. Коннектикут ничем не хуже Европы.

И внучкам бабушка нужна ничуть не меньше, чем они ей.

— А Франция — она какая? — спросила Элли, собирая на берегу ракушки.

— Как чудесная картина, — ответила Дана. — Куда ни взглянешь — везде красота.

— Но здесь ведь тоже красиво!

— Конечно. А разве тебя не тянет посмотреть что-то новое?

— Тянет. А вот Куинн — нет.

— Не волнуйся, — ласково сказала Дана. — Мы о ней позаботимся.

— Я так хочу, чтобы у нее все было хорошо, — сказала Элли. — Чтобы она наконец успокоилась.