Тигроловы
Шрифт:
К нодье спустились по крутому распадку уже в сумерках. Евтей попытался помочь Павлу разжечь нодью, но Павел категорически отказался.
— Ну сам, так сам, — добродушно согласился Евтей и пожаловался: — Чо-то сёдни притомился я по твоим следам ходить — больно бегашь ты по-молодому. Завтра я тебе отдам этот лом. — Он похлопал рукой по прикладу карабина. — И рюкзачишко тоже уступлю, а ружье свое оставишь, ни к чему оно — лишний груз.
— Я согласен, Евтей Макарович, не только карабин, но и вас самих на спине таскать.
—
Павел, прежде всегда недолюбливавший Евтея за его угрюмый характер и вид, теперь смотрел на его широкую сутулую спину с благоговением и надеждой.
— Ну как тамо-тко преследователь наш поживат? — встретил брата Савелий. — В отпуск идти не думат ишшо?
В зимовье было жарко натоплено, пахло свежезаваренным чаем и подгоревшим хлебом.
— А ты, я смотрю, давно возвернулся, — отщипывая с усов сосульки, заметил Евтей. — Али тигру нашел?
— Какое там, тигру! Притомился чтой-то сёдни, — смущенно пробормотал Савелий, поспешно снимая со стены над печкой свою уже просохшую от пота шинель. — Чтой-то спину ломит — к погоде, должно...
— Зря, Савелко, на погоду ропчешь, — с усмешкой перебил Евтей. — Стареем, брательник, стареем, отсюда и хворобы всякие.
Евтей неторопливо повесил над печкой рукавицы, шинель, затем, покряхтывая, принялся сосредоточенно развязывать тесемки на улах.
— Ну, дак чо, Евтеюшко, видал ли нет Павла?
— Вот я и говорю, брательник, стареем мы, — словно не слыша вопроса, продолжал свою мысль Евтей. — Два-три сезона еще поскрипим, побегаем за тиграми, а дальше что? Дальше песок из нас посыпется.
— Ты, Евтеюшко, к чему речь-то клонишь? — осторожно спросил Савелий. — Чо-то лицо у тебя, смотрю, смурное, ай недоволен чем?
Сняв улы и оставшись в одних войлочных чулках, Евтей прошел к столу, взял кружку, в которую Савелий тут же услужливо налил чаю.
— А речь я, брательник, вот к чему клоню, — шумно отхлебывая горячий чай, раздумчиво продолжал Евтей. — Ловим мы с тобой этих самых тигров всю свою жизнь, почитай, сколько народу всякого у нас в бригаде перебывало — сёдни один, завтра другой, а кто из этих людей дело-то наше перенял? Никто! Потому как этого дела мы с тобой никому и не передавали, вроде как боялись передать, а теперь вот к черте последней подходим, а наследника нет, сами помрем — и дело наше некому продолжить...
— Так вить, Евтеюшко, рази Николай-то не наследник?
— Да какой он наследник? — Евтей даже кружку от себя отодвинул, нервно запустил в бороду пальцы. — Отрезанный ломоть твой Николай!
— Это ишшо почему отрезанный? — обиделся Савелий.
— А ты не обижайся, брательник, —
— Выдумываешь напраслину, — неуверенно возразил Савелий. — Какой он мне верховод? Ишшо не хватало...
— А рази не верховод? Сколь уж было так: ты в одну сторону, он в другую — и перетягивал тебя. А что получалось из того? — Евтей с укоризной посмотрел на брата, строго заключил: — Под каблук ты попал сынку своему, на его инженерско звание смотришь вверх, как на икону, а свое звание уронил и себя принизил. Сын перед тобой благоговеть должен, а не ты перед сыном! Вот за то, что достоинство свое родительское не блюдешь — сам же через то и пострадаешь.
— Ишшо чего — где я достоинство не блюду? — слабо защищался Савелий. — Выдумывашь ты. — И, сняв с печки котелок с похлебкой, поставив его перед братом на стол, попробовал направить разговор в другое русло: — На-ка вот лучше, Евтеюшко, супешнику похлебай, ишшо не хватало нам с тобой раздору... Притомился, чай, целик топтать?
— А вот уж чего не было, того и не было, — с усмешкой проговорил Евтей, многозначительно посматривая на удивленного Савелия.
— Опять ты, Евтеюшко, как заяц на лежку, петлями скачешь. Говори толком — не ходил сегодня никуда, с Калугиным сидел, чо ли?
— Пошто не ходил, ходил, брательник, ходил... Да только не по целику, а по следу готовому едва-едва поспевал за Пашкой. Здоров, черт, как сохатый прет. В самую вершину ключа добрались. Поглядел я нонче на Павла, и вот чо скажу тебе, брательник: из этого парня выйдет настоящий тигролов, попомни мое слово!
— Это ишшо на воде вилами писано — сам ведь припомнил, сколь народу у нас в бригаде перебывало, да никто не удержался...
— Да ведь мы и не удерживали никого! Даже отпихивали особо ретивых-то, вспомни-ка... — Евтей осуждающе покачал головой. — Ай забыл, брательник? Вишь, какая память у тебя...
— Да ведь и ты, Евтеюшко, грешен по этой линии.
— А я не отмалчиваюсь, — да и грех ли то был? Тогда еще не время было династию разрушать, а теперь оно приспело, и надобно тигроловство наше в хорошие руки передать. — Евтей значительно помолчал, теребя бороду, и вдруг сказал с решительностью непреклонной, точно вколачивая гвозди в сырую древесину: — Хочет этого племянник или нет, но Павлу тигроловом быть!