Тигр в колодце
Шрифт:
Что же им делать?
Харриет была весьма весела, мама несла ее, а она глазела по сторонам на рыночные ряды, бары, магазины, на то, как люди покупают, продают, сплетничают и спорят. Салли тоже чувствовала себя довольной, пока они шли по улице; фонари излучали свет, такой театральный, переменчивый. Она чувствовала себя невидимой. Вряд ли кто-нибудь сейчас смотрел на них. Салли ощущала себя в безопасности.
Но она страшно устала. Подумала, что усталость заставляет чувствовать себя пьяным, хотя сама никогда не напивалась. Правда, однажды она не устояла перед парами опиума, и вот эта валящая с ног усталость напомнила ей ту дурманящую
Салли не помнила, сколько они блуждали, не знала, где они находятся. Единственное, что имело для нее значение, — они были свободны. Временами они проходили мимо домов с надписями «Сдается жилье» или «Комнаты для туристов», в одном окне Салли увидела простую табличку «Комнаты». В тусклом свете газовых фонарей все выглядело неприглядно: маленькие мрачные дома с грязными окнами.
Магазины и лавки стояли открытыми допоздна. Было уже сухо, и небо прояснилось. Они прошли мимо магазина поношенной одежды, в витрине были вывешены одеяла. Повинуясь какому-то внутреннему порыву и не обращая внимания на дурной запах, Салли зашла внутрь и купила два одеяла за четыре пенса. Они уже потратили десять пенсов, зато поели и теперь могут согреться. Она не помнила, когда вышла из магазина, что сказала старику и каким голосом, не помнила даже, что он не выявил ни малейшего удивления.
На противоположной стороне улицы стояла церковь, ее окружали черневшие в темноте деревья, рядом вроде была скамейка. Во мгле трудно разглядеть. Да, Салли нашла ее, это была скамейка, сухая, так как располагалась под пологом веток тисового дерева.
Она вытряхнула одно из одеял и расстелила, как простыню, на скамейке под неодобрительный взгляд Харриет. Затем села, взяла дочку на колени, обернула их обеих другим одеялом, завернула концы нижнего наверх и откинулась на спинку.
— О, Хэтти! — шептала она. — Что бы сказал твой папа, увидев нас здесь? Знаешь, что? Он бы сказал: «Локхарт, ты не в своем уме. Можешь прятаться по всей Англии, где угодно, а ночуешь на скамейке в Ист-Энде». Он бы велел мне встретиться с врагами лицом к лицу, это точно. Быть стойкой и показать им всем…
Харриет лежала, прижавшись к ней, большой палец во рту, убаюканная маминым шепотом и согретая теплом ее груди. Через секунду Салли продолжила, ее дыхание слегка шевелило мех на шляпке Харриет:
— Фред, что мне делать? Кажется, у меня появилось слишком много врагов, и я даже не знаю, кто они и что им нужно… зачем они хотят… Но ты ведь знаешь, что они никогда ее не получат. Ты ведь знаешь, я никогда ее не отдам. Я умру за нее. Ты ведь знаешь! О, Фред, вечно ты отвечаешь одним только молчанием… А эти деньги, Фред, сегодня утром… Некоторые, из тех, кто обитает здесь, живут года четыре на такую сумму. Они бы глазам своим не поверили, если бы увидели такие деньги. Эти бедные женщины, Фред, закладывают соусницы за гроши… У меня ничего не осталось…
— Не осталось, — пробормотала Харриет во сне.
— Не осталось, — повторила Салли, поглаживая дочь по щеке. Затем снова зашептала: — Ничего не осталось. Но те, другие деньги меня волнуют гораздо больше. Если бы Маргарет смогла продать несколько акций, сейчас все было бы хорошо. Маленький домик, не знаю, в Хэмпстеде или еще где, Сара-Джейн приехала бы и присматривала за Харриет, я бы сменила имя — миссис Джонс — и начала бы свою войну. Я бы смогла, Фред. Ведь я уже это делала, правда? Сражалась и побеждала. Но тогда у меня был ты. И я знала, против кого сражаюсь…
Она
Она наблюдала за этой сценой безо всякого удивления. Постепенно начала замечать другие тени людей, прятавшихся в темноте у дверей церкви, за надгробиями, на другой скамейке неподалеку.
«Здесь много народа, — сказала Салли сама себе. — Все они спят, и мне надо спать. Интересно, почему эта скамейка была свободна? На другой спят двое, а то и трое. Взгромоздились друг на друга как Харриет на меня. О, Фред, не надо было мне сюда приходить. Не нужно показывать Харриет все это. Но я не знала, что делать. Я такая независимая женщина, всегда была так горда собой… Я путешествовала, зарабатывала деньги, организовывала свое дело и думала, что достаточно умна, но внезапно случилось все это, и вот я ночую на скамейке с семью шиллингами в кармане и парой старых одеял…»
Внезапно у нее перехватило дыхание. На скамейке, помимо нее, был кто-то еще. Харриет не шевелилась, но через мгновение с Салли сон как рукой сняло, и она вся напряглась. В темноте она лишь могла различить, что это мужчина и что он смотрит на нее.
И тут послышались шаги: тяжелая, твердая поступь по гравиевой дорожке; Салли поняла, почему скамейка была не занята. Шаги остановились возле нее. Это был полицейский в плаще и с фонарем в руке, который он направил ей в лицо.
— Что это вы тут делаете? — спросил он. — Здесь нельзя оставаться. Вы же не бродяги.
И прежде чем она успела ответить, заговорил человек, сидевший рядом в тени.
— Все в порядке, сэр, — произнес он глубоким голосом с сильным акцентом. Русским? Польским? — Моя жена не говорит по-английски. Мы отдыхаем. Только что из доков, приплыли из Гамбурга.
— Вам есть куда пойти?
— Да. У меня кузен живет на Лэм-стрит в Спайталфилдс. Но вот решили сначала отдохнуть.
— Лучше поспешите. Не надо здесь надолго задерживаться.
Полицейский проследил, как мужчина нежно взял Салли за руку. Она позволила помочь себе, получше закуталась в одеяла, прижав Харриет к сердцу.
Ни слова не говоря, они пошли с мужчиной по дорожке, вышли за ворота и направились влево по улице.
— Кто вы? — спросила Салли, когда они были уже достаточно далеко от полицейского.
— Друг, — ответил незнакомец. — Друг вашего друга. Меня зовут Моррис Катц. Простите, что выдал вас за свою жену, но, похоже, это было самым безопасным вариантом. Полицейский наблюдает за нами. Пойдемте вместе.
Глава пятнадцатая
Миссия
Он был среднего роста, крепкий, одет в потертое пальто и черную шляпу, которую тотчас же снял, когда заговорил с Салли, остановившись у потрескивающего газового фонаря на стене. У него была густая черная борода, а лицо выражало одновременно кротость, понимание и решительность.