Тигр снегов

Норгей Тенцинг

Как он сам говорит в конце, рождение книги было сопряжено с известными трудностями. Немало затруднений пришлось преодолеть, прежде чем мы смогли собраться вместе в его доме в Дарджилинге. Но в конце концов мы встретились. Результат перед вами. И независимо от того, как будет оценено наше сотрудничество, я уже полностью вознаграждён, потому что ещё ни одна работа не приносила мне такого удовлетворения. Я не считал часов, которые мы провели вместе, но их были сотни — сначала в Индии, потом в Швейцарских Альпах, где Тенцинг побывал летом 1954 года. В трудных случаях нам помогал его преданный друг, ассистент и переводчик Рабиндранат Митра. Впрочем, Тенцинг сейчас и сам прекрасно объясняется по-английски, так что

он смог рассказать немалую часть своей истории без перевода. История эта по своей природе и в полном соответствии с природой самого рассказчика очень проста. В ней нет, во всяком случае насколько я вижу, никаких фрейдовских мотивов. И читатель может не сомневаться, что Тенцинг всегда и во всем искренен, говорит ли он о людях, о горах или о боге. Горы и бог, как вы быстро обнаружите, прочно связаны в его понимании между собой, и внутреннее слияние Тенцинга с ними стало настолько тесным, что порой их трудно разъединить. Он поднимался на высокие горы с таким чувством, словно совершал паломничество к святым местам или возвращался в родной дом. По мере того как тело Тенцинга приближалось к вершине, душа его приближалась к богу.

«Что заставляет человека штурмовать вершины?» — гласит старый вопрос. Многие поколения белых людей тщетно пытались найти ответ. Что касается Тенцинга, то не надо искать никаких слов: вся жизнь его служит ответом.

На этом кончаются вводные замечания записавшего нижеследующие строки. Пора ему удалиться в тень, пусть Тенцинг сам рассказывает историю своей жизни. Это история героя, не выдуманного, не поддельного, не случайного — подлинного героя. Мне кажется, однако, что этим не ограничивается значение книги: это история члена нашей великой человеческой семьи, которым мы все можем гордиться.

Джеймс Рамзай Ульман

1

ПУТЬ БЫЛ ДОЛОГ

Мне часто вспоминается то утро в лагере IX. Мы с Хиллари провели ночь в маленькой палаточке на высоте 8400 метров — наибольшей высоте, на какой когда-либо спал человек. Ночь была холодная. Ботинки Хиллари задубели от мороза, да мы и сами почти окоченели. Но когда мы на рассвете выползаем из палатки наружу, ветра почти нет. Небо ясное и безоблачное. Это хорошо.

Мы смотрим вверх. Неделю за неделей, месяц за месяцем мы только и делаем, что смотрим вверх. Вот она, вершина Эвереста! Но теперь она выглядит иначе, до неё так близко, рукой подать — всего триста метров. Это уже не мечта, реющая высоко в облаках, а нечто реальное, осязаемое — камень и снег, по которым может ступать нога человека. Мы собираемся в путь. Мы должны взять вершину. На этот раз мы с божьей помощью достигнем цели.

Затем я смотрю вниз. Весь мир раскинулся у наших ног. На запад — Нуптсе, на юг — Лхотсе, на восток — Макалу, высокие горные вершины, а за ними выстроились сотни других, и все они под нами. Прямо вниз по гребню, шестьюстами метрами ниже, находится Южное седло, где ожидают наши друзья: сагибы Лоу и Грегори и молодой шерпа Анг Ньима. Они помогли нам вчера добраться до лагеря IX. За седлом видна белая стена Лхотсе, а у её подножья — Западный цирк, где остались в базовом лагере остальные участники экспедиции. От Западного цирка вниз идёт ледопад, ещё дальше простирается ледник Кхумбу. Я вижу, что Хиллари тоже смотрит в ту сторону, и показываю рукой. Ниже ледника, в 4800 метров под нами, еле виднеется в сумеречном свете старинный монастырь Тьянгбоче.

Для Хиллари это, вероятно, мало что значит. Для человека с Запада это всего лишь незнакомое уединённое место в далёкой незнакомой стране. А для меня

это родина. За Тьянгбоче раскинулись долины и деревни Соло Кхумбу; в этом краю я родился и вырос. По крутым горным склонам над ними я лазил мальчишкой, когда уходил пасти отцовских яков. Мой родной дом совсем близко отсюда. Кажется, можно протянуть руку и дотронуться до него. Но в то же время он так далёк, гораздо дальше чем 4800 метров. Когда мы навьючиваем на себя кислородные баллоны, я вспоминаю мальчика, до которого так близко и вместе с тем так далеко, который никогда и не слыхал о кислороде, но тем не менеё смотрел на эту гору и мечтал.

Затем мы с Хиллари поворачиваемся лицом к вершине и начинаем подъем. Много километров и много лет прошёл я, чтобы очутиться здесь.

Я счастливый человек. У меня была мечта, и она осуществилась, а это не часто случается с человеком. Взойти на Эверест — мой народ называет его Чомолунгма — было сокровеннейшим желанием всей моей жизни. Семь раз я принимался за дело; я терпел неудачи и начинал сначала, снова и снова, не с чувством ожесточения, которое ведёт солдата на врага, а с любовью, словно дитя, взбирающееся на колени своей матери.

Теперь наконец-то на мою долю выпал успех, и я выражаю свою благодарность. «Туджи чей» — так принято говорить у народа шерпа — «благодарю». Поэтому я посвятил своё повествование Чомолунгме: она дала мне все. Кому же ещё посвящать его?

Судьба была ко мне благосклонна. Но многого я лишён, и чем больше я узнаю свет, тем яснее вижу это. Я неграмотен. Мне очень бы хотелось многому научиться, но, когда тебе сорок лет, учиться уже поздно. Моим дочерям будет лучше. Они учатся в хорошей школе и получат образование, отвечающее современным требованиям. Я говорю сам себе: «Не можешь же ты иметь все. И ты ведь умеешь писать своё имя». После взятия Эвереста я написал своё имя столько раз, что большинство людей, наверное, за всю свою жизнь не напишут столько слов.

Как ни странным это может показаться, но у меня много книг. В детстве я их совершенно не видел, разве что иногда в каком-нибудь монастыре; но, став взрослым и побывав в разных экспедициях, я немало услышал и узнал о книгах. Многие люди, с которыми я ходил по горам и путешествовал, написали книги. Они прислали их мне, и хотя я сам не могу читать, я понимаю, что в них говорится, и дорожу ими. И вот мне захотелось самому написать книгу. Книга, по-моему, — это то, чем был человек и что он сделал за свою жизнь. Перед вами моя книга. Это рассказ обо мне. Это я сам.

Прежде всего я должен кое-что разъяснить. Язык шерпа, мой родной язык, не имеет письменности, поэтому у нас не сохранилось никаких официальных записей. К тому же счёт времени вёлся у нас по тибетскому календарю. Таким образом, я не могу поручиться за точность всех фактов и дат, относящихся к моей молодости. Когда я работал в горах, я, к сожалению, не мог вести дневника и поэтому не всегда уверен, как надо писать имена друзей, с которыми совершал восхождения. Я сожалею об этом и надеюсь, что они извинят меня, если обнаружат ошибки. Я шлю всем товарищам по восхождениям свою благодарность и горячий привет.

Даже с моим собственным именем — оно несколько раз изменялось — было немало путаницы. Когда я родился, меня назвали совсем не Тенцингом. Об этом я ещё расскажу позже. В разное время моё теперешнее имя писалось на западных языках когда с «s», когда с «z», когда без «g» на конце. Второе имя тоже менялось: сначала я был Кхумжунь (по названию одной шерпской деревни), потом Ботиа (тибетец) и, наконец, стал Norkay или Norkey, а также Norgya или Norgay (в переводе это значит «богатый» или «удачливый», что не раз заставляло меня улыбаться). Я и сам путался то и дело, но как быть, если нет официальных записей, и как писать на языке, который не знает письмённости.