Тиамат

Кострица Евгений Валерьевич

Ползти, как змей, пришлось недолго. Немного успокоившись и оглядевшись, отметил, что мрачным интерьерам логова позавидовал бы профессиональный палач. Чего тут только не было! Переносная дыба, «железная дева», свисающие с потолка цепи и множество плёток на стенах. Тиски и небольшой пресс в бурых пятнах намекали, что хозяйка умеет черпать удовольствие в боли. Шкафы с щипцами и наручниками соседствовали с картинами, написанными в устрашающе анатомическом стиле. Сири впору открывать музей пыток.

Осматривая ее арсенал, я не всегда понимал принцип действия инструментов.

К примеру, как используют эти качели? Воронку? А шелковые веревки со стальными шипами? Деревянный сапог с железным винтом?

Нет, моя фантазия тут пасовала. Для такого полета я слишком примитивен и прост. Сири явно духовно богаче, раз столько знает про боль. Да и в сексе, похоже, просто царица. Уж в этом ее не догнать.

За мыслями о возбуждающе порочных наклонностях не сразу обратил внимание на странный предмет. На стене между прессом и гильотиной висела крабья клешня. Этот арт-объект выбивался из экспозиции подозрительно начищенной медью. Кончик маняще блестел, как бы подсказывая куда нажимать.

Забыв осторожность, я потянул его вниз. Лязг невидимого механизма заставил меня отшатнуться. По коже пробежали мурашки, но на этот раз всё обошлось. Стена дрогнула и отъехала в сторону, открыв тайный проход. За ним была клеть. Черные свечи, мерцающий узор силовых линий на полу…

Я наклонился и осторожно потрогал. Они еще теплые. Значит, Сири внизу.

Прыгнуть к ней? Но нас будет двое, а питомец один. Дубль в канале часто приводил к «голосам в голове». Выбраться из шизофреника будет непросто, но по-другому Сири уже не найти.

Интуиция подводила редко, а сейчас она буквально вопила от страха. За свалившимся на локу разломом угадывалась зловещая тень. Незримое присутствие какого-то темного божества. Его вязкий и заинтересованный взгляд я чувствовал кожей. Будто застыл перед паутиной, в центре которой затаился паук. Почти вижу вокруг эти липкие нити. Осталось сделать лишь шаг…

Решено! Надо спускаться. Все ответы внизу.

* * *

Треск затаившегося под потолком сверчка отсчитывал последние часы жизни. Их не так много осталось. Этот звук отрезал время точно ножом – ритмично и быстро. Настоящее таяло в прошлое, а будущего, скорее всего, нет. Я обречен, палач уже где-то точит топор. Прощальная ухмылка Лавруши не оставляла иллюзий.

Преступников обычно казнили на площади. Надеюсь, для меня всё кончится быстро. А вот ведьмы на легкую смерть рассчитывать не могли. Из-за меня Ниму ждет страшная участь. Наверное, сожгут на костре. У нас это любят. Толпа быстро превращает в зверей.

Да, был шанс спастись, но он бессмысленно и тупо упущен. Теперь одна часть меня гордилась собой, зато другая вопила от ужаса. Страх прожорливым червем выедал изнутри, погрузив в леденящее ожидание смерти.

Человек всегда боится того, что не знает. А можно ли познать смерть? Любое изменение – ее репетиция. Каждый понимает, что когда-то умрет. Ужас невыносимого обезболен обыденностью и незнанием времени, которое осталось прожить. У меня этой спасительной иллюзии не было. Хорошо бы ее чем-нибудь заменить.

Отчаяния добавляла логика: посмертия

нет, его не присвоить. Ничто не появляется из ничего, не исчезает бесследно, но наследование не есть продолжение. Смерть существует не для меня, свою я никогда не увижу. Ее свидетель будет кто-то другой, что мне до этого?

А еще можно утешать себя тем, что всё рано или поздно закончится. Сомнительный в эффективности аргумент. Когда он кого успокаивал? Точно уж не меня.

Поежившись, вдруг понял, что бояться меньше не стал. Страх трудно лечить философией. За него я презирал себя и ненавидел скелета. Кто просил лезть ко мне в душу? Там и так черт знает что… А это недомертвие только и может злорадно глумиться над узником. Ему-то, понятно, ничего не грозит. Он уже мертв.

– Из небытия вышел и туда же уйдешь, – проворчал тот, легко считав мысли. – Что плохого в небытии? Оно не беспокоило в прошлом, отчего ж пугает так в будущем?

– Там не было того, кто мог бы бояться, – машинально ответил я. – А здесь он есть…

– И скоро не будет! Проблема исчезнет, всё хорошо! – продолжал издеваться скелет.

Сволочь! Зачем мне с ним разговаривать? У мертвеца нет воспоминаний. Он не поймет предсмертной тоски живого. Прощания со всем, что уйдет навсегда: улыбки ясноглазой девчонки, аромат бабулиной стряпни по утрам и тихие вечера у камина.

– Подобными картинками себя лишь разжалобишь! – с иронией отметил скелет. – Воспоминания кажутся ценными, но сколько из них уже благополучно забыл? Как видишь, в этом нет катастрофы. Ты как старуха над сундуком с ненужным тряпьем.

– Ты не поймешь, если у тебя всего этого нет, – возразил я. Да что он знает о живых? Ведь это есть «мы» – память, привычки, характер… И сумма всего себя очень ценит. Никто не захочет из нее ничего вычитать.

– А если чуть вычесть, в какой момент «я» станет «не я»? – не унимался скелет. – Когда кучу уже нельзя назвать «кучей»? Десять, пять или три?

Я лишь устало вздохнул. Жаль, не умею не думать. Как утомительно, когда от назойливого собеседника нельзя спрятать мысль!

– Ты прячешься лишь от себя! – едко добавила нежить.

– Хорошо, пусть каждый миг существует новое «я», раз ум и тело меняются, – признал, наконец, я. – Память, настроение, клетки – всё за что ни возьмись. Но в этой сборке изменчивого постоянна осознанность. Это же факт!

– Постоянна? А как же обморок, глубокий сон без сновидений, тупица? Там никакой осознанности вроде бы нет, – тут же уличили меня, издевательски щелкнув костяшками.

– Чтобы утверждать отсутствие, надо уже быть! – возразил я. – Осознать неосознанность некому, пауз в ней нет.

– Отлично. Так эта «осознанность» у всех разная или же нет? – хихикнул скелет.

– Нет, – неохотно подтвердил я, увидев подвох. – Она пуста от качеств ума.

– А если так, можно ли ее потерять? – мой оппонент вопросительно посмотрел на мышку. Та внимала с трепетом. Жрать, небось, хочет. Продалась за корм.

Можно ли потерять? Вот этот непростой вопрос всегда ставил в тупик. Чтобы потерять, надо быть, а если ты есть, тогда что потерял?