The Phoenix
Шрифт:
Я подвел ее. Подвергнул ее жизнь опасности, которой и не видел нормальный человек. Она не полукровка, и в первый раз в жизни, я жалею об этом.
Я поднимаю глаза на Аннабет. Боги, я не думал, что вновь увижу эти слезы, что ее кожа снова приобретет болезненный, мелованный цвет. Пайпер поглаживает ее по спине, но это не поможет. Возможно, только я мог бы убедить Воображалу в том, что все будет в порядке. Но черт подери, это ложь.
Неожиданно за моей спиной раздаются чьи-то шаги. Я оборачиваюсь и встречаюсь с виноватым взглядом золотых глаз.
– Как она? – сипло спрашивает Хейзел.
– Дети Апполона
– Как только они закончат, мы должны отправить ее домой. Таковы правила.
– Он что-нибудь слышал о человечности? – нервно передергиваю я.
– Перси, перестань.
– Фрэнк, она наш друг. Мы бросаем раненого на поле боя?
– Она ведь человек, а не полукровка, – примирительно говорит Пайпер, продолжая обнимать Аннабет. – Би не должна становиться частью того, чему не принадлежит. Мы отправимся по воздуху, на пегасах.
– После операции?
– Возможно, Нико мог бы… – начала было Хейзел, но осеклась. – Это был бы самый безопасный способ.
Я пытаюсь не злиться. Но это крайне сложно. Глядя на добродушную, словно извиняющуюся Хейзел, я начинаю ненавидеть ди Анджело все больше. Он так и не смог ответить за свои слова, скрывшись в своем домике. Он был виноват в этом, но снова бежал ото всех, прячась среди мертвецов. Меня бросало в дрожь от мысли, что этому человеку настолько плевать на остальных.
– Мы не будем обсуждать это, – раздается стальной голос Аннабет. – Если это причинит ей как можно меньший вред, Би отправится по теням. Мы приставим к ней охранника, одного из сатиров, чтобы быть всегда начеку.
Внутри вспыхивает злоба. Я слышу хруст собственных зубов.
– Мы уже доверились ему однажды. Я не позволю, чтобы с ней случилось что-нибудь еще. Она остается в лагере, и если надо будет, я лично оповещу об этом Хирона. Разговор окончен.
Мои шаги нарушают прежнюю тишину комнаты. Я проношусь мимо Хейзел и выбегаю на улицу. Вокруг толпятся полукровки. Что же это за девчонка, что вот так просто оказалась в Лагере? Смертная? Да еще и подружка Джексона? Эти вопросы врываются в голову с их тихим шепотом. Ненавижу. Я едва сдерживаюсь, чтобы не превратить округу в еще один кусок Атлантического океана.
Наконец, промозглый дождь, который должен был стать рождественским снегом, превратился в мелкую морось, что оставляла на одежде легкую щетину полупрозрачных капель. Мне не было так плохо со времен Тартара. Прошел ведь всего год, а мой досрочный отпуск решили отменить так… неожиданно? Утопая в грязи и, наконец, контролируя уровень «сухости» собственной одежды, я уверенно иду вперед. Минуя домики, оружейную, я останавливаюсь у метровых сосен, что ведут к подножию Лонг-Айлендского пролива. Я ловлю себя на мысли, что совершенно точно не собирался на пляж. Поговорить с отцом? Если только мне есть о чем с ним разговаривать. Побыть одному? Вот уж только не вблизи океана. Последнее место, куда бы я хотел отправиться именно сейчас. Что-то не так, и седьмым чувством, подаренным заботливым папочкой, я понимаю, что моим отвлеченным разумом кто-то контролирует. Такое случалось раньше, словно дорога вела меня навстречу … Ох, неужели снова? Из горла вырывается неясный рык. Злоба, ненависть, гадкое чувство отвращения – этот ком превращается в нечто среднее между атомной бомбой и сорокаметровой
Это плохая идея мыслить о водной среде в таком масштабе. Это очень плохая идея. Вдох. Выдох. Все нормально, лузер. Все в порядке. Твоя девушка тебя отшила. Твоя подруга при смерти. Тебя ненавидит сын Аида, а значит, даже после смерти тебя вряд ли ждет заветное слово «покой». Дети полубогов исчезают, а значит, время настало, Джексон. Отдохнешь на пенсии.
Если, конечно, доживешь.
Я поднимаюсь по каменистым уступам на утес. Оттенки серо-черных туч покрылись чем-то ослепляюще золотым, словно выгорая изнутри, они пропускают наружу белесые полосы солнца. Мне кажется, я в Монтауке. С мамой. Сейчас мне ее особенно не хватает, да только как теперь вернешься? После моего возвращения, она, лишенная сил, слегла в больницу. Да, пусть с ней был Пол. Пусть он заменил ей отца и стал для нее главной опорой в жизни, но это был не я. Не я был рядом с ней в самые тяжелые минуты, и именно из-за меня она оказалась в карете скорой помощи.
Я знаю, что мама теперь вплотную занялась своим здоровьем. Знаю, что они с Полом все еще надеются на то, что однажды я стану хорошим братом. Знаю, что сердечная недостаточность не будет угрожать ее жизни. Знаю. Но до сих пор понимаю, что во всем произошедшем только моя вина. Я ни минуты не жалею о том, что не отпустил руку Аннабет. Теперь, когда мы вернулись оттуда живыми и невредимыми (если вечные кошмары и бессонница созвучны со словом «невредимые»), изучив все аттракционы Подземного Царства, я не жалею об этом вдвойне.
– О, ты всегда был таким хмурым, Перси Джексон? – заявляет кто-то.
В тоне незнакомца сквозит недоверием и издевкой. Первое, что узнаю в приближающейся со стороны пляжей фигуре, странную, ленивую, кошачью походку. Затем глаза натыкаются на светлые, отливающие рыжим, волосы. За ним заходит солнце. Только в том случае, если солнце не стоит прямо перед тобой.
– Аполлон.
– Формальности, но ты мог бы вести себя и повежливее, – откликается бог, поравнявшись со мной. – Что расскажешь?
Сегодня он похож на обычного подростка-отшельника. Яркие наряды бог искусств сменил на поношенную толстовку и серые, обтрепанные джинсы. Не густо.
– Это вы меня сюда привели? – сквозь зубы спрашиваю я.
– Только если под «привели» ты имеешь в виду контроль твоего сознания. На самом деле, это не особо трудно. Ты стал слишком несосредоточенным, Джексон. Забудь о звании героя, будь я мантикорой, ты бы давно превратился в мясную нарезку, – олимпиец слабо скалится. – У тебя в голове слишком много ненужных мыслей.
– О своих мыслях я позабочусь самостоятельно. А вам следовало бы чаще следить за собственными детьми, – необдуманно бросаю я.
Глаза Аполлона вспыхивают огнем. Кажется, еще секунду, и мы обойдемся без мантикоры. Сомневаюсь, что от меня останется хотя бы мясная нарезка. Олимпиец испепеляет взглядом, радует только, что не в буквальном смысле. Остынь, Джексон, тебе жить надоело?
– Вы отвернулись от них, – поспешно добавляю я. – Ото всех нас.
И я попадаю в точку. Взгляд бога смягчается, и он устремляет взгляд в серое небо. Кажется, этот, на вид восемнадцатилетний парень, знал все на свете, но по какой-то странной причине, продолжал держать язык за зубами. Может и мне стоит попробовать?