Тевтонский крест
Шрифт:
– Какой нынче год? – оборвал Бурцев бесконый словесный поток говорливого собеседника.
– Чаво? – глаза рыжего чуть не выкатились изорбит.
– Год, спрашиваю, какой?
– Так это… тысяча двести сорок первый от Рождества Христова. Или если пану угодно – шесть тысяч семьсот сорок девятый от сотворения мира. Подумав немного, поляк добавил: – Весна у нас нонче, март месяц.
Глава 7
– Тяжкое испытание, лихая година… – снова скулил крестьянин, но его вдохновенный экстаз плакальщика-одиночки уже иссякал. Теперь в глазах поляка появилось ответное
Бурцев глянул поверх голов. Среди столпившихся землепашцев и воинов он выделялся высоким ростом. Людишки в Средние века все же мелковаты для бойца отряда милиции особого назначения из третьего тысячелетия.
Как он и предполагал, оркестром многоголосых глоток дирижировал всадник в самом центре взбудораженного собрания. Уверенная посадка выдавала в нем прекрасного наездника. А пятна свежей грязи которой верховой был заляпан сзади по самую верхушку куполообразного шлема с железной полумаской свидетельствовали о недавней быстрой скачке. Бурцев не расслышал толком слов всадника, но прекрасно видел, как взметнулась вверх рука в кольчуж перчатке, – и тут же очередная волна славословя адрес Генриха Благочестивого прокатилась по толпею
– Это и есть тот самый князь Генрих? – поинтересовался Василий у своего рыжего гида.
Как-то не очень вязалась с княжеским титулом одинокая фигура всадника в неброских доспехах и грязном плаще.
– Нет, конечно! – почти возмутился крестьянин.
Былое благоговение к незнакомцу с щитом и дубинкой сразу улетучилось. Бурцев вдруг осознал, что и паном его уже не называют. Наверное, рыжий вовсе не так прост, как кажется, – у поляка хватило смекалки сообразить, что Бурцев не местный. Чужакам здесь, видимо, почет и уважение оказывать не привыкли. По крайней мере, простолюдины. А без почета-то какой же ты пан?
Ладно, мы люди не гордые. Потерпим, лишь бы этот конопатый продолжал говорить. Информация сейчас нужна, как воздух.
И конопатый продолжил, кивнув на всадника:
– Это один из посланников Генриха Благочестивого. Предлагает нашему обозу укрыться во Вроцловской крепости, а людей зовет в ополчение при княжеском войске. Только зря старается. Глотку подрать во славу князя – это одно, а биться с племенем Измайловым – совсем другое. Никто ни свою семью, ни скарб сейчас не бросит. Крепостям мы не доверяем – их тартары берут одну за другой. Авось, в лесах поспокойней будет. Тягаться же с язычниками на поле брани никак невозможно. Уже усвоили по Малой-то Польше. Из тех земель ведь бежим в Силезию. Нет, мил человек, если Панове хотят – пускай сами свои головы кладут. А я отойду да в сторонке обожду. Никогда оружия в руках не держал и впредь брать не намерен. Не для того рожден.
– А эти, – Бурцев указал на редких вооруженных воинов в толпе, – тоже не пойдут за князя биться?
– Кнехты-то? – поляк пожал плечами. – Может, и пошли бы. Им, как и рыцарям, война – мать родна. Да только панночку свою охранять должны. Знатная, говорят, особа – она тоже от тартар спасается. Видишь повозку впереди – ту, что побольше и покрасивше, с орлами на бортах. Ну, где два кнехта с топорами пристроились. Вот там панночка
Про благодетельницу сейчас неинтересно. Бурцев сменил тему:
– И много у князя Генриха таких посланников?
Словоохотливый крестьянин уважительно присвистнул. Точнее, издал беззубым ртом неубедительную имитацию свистообразного звука.
– Цельная армия. Гонцы разосланы по всей Силезии и дальше – в другие княжества – в Великопольские и Малопольские земли, в Куявию и Мазовию. К Чешскому королю и Тевтонскому магистру – тоже посланцы отправлены. Ты что, даже этого не знаешь? И откуда ж ты такой взялся, мил человек? Чего-то не припоминаю, чтобы ты шел с нашим обозом.
– О-о-о, – насмешливо протянул Бурцев, – взялся я издалека. Ни тебе, ни твоему обозу туда ни в жизнь не добраться.
Прокол! Он осекся, взглянув на внезапно переменившееся выражение лица собеседника. Или с юмором у того были серьезные проблемы, или…
Теперь в глазах поляка – страх вперемешку с ненавистью. Страх и ненависть – гремучая смесь. Чрезвычайно опасный коктейль. Бурцев на всякий случай отошел в сторонку. Редкозубый землепашец с хитрыми злющими глазками ему совсем разонравился. Знал он эту породу – такие способны на любую пакость. Особенно когда чувствуют за собой силу. Сила же сейчас была как раз на стороне поляка. Он у себя дома, он среди своих, он в курсе всех дел, а вот пришелец из будущего пока мало что смыслит в происходящем. Так что ссора пришельцу ни к чему. Тем более ссора по пустякам.
Рыжий позабыл о проявлении верноподданнических чувств, коим с такой самоотдачей предавался до разговора с Бурцевым. Крестьянин вытаскивал из толпы таких же малоприятных, как и он сам, овчиннотулупных типов, что-то втолковывал им. Украдкой кто-нибудь из угрюмых землепашцев нет-нет да и бросал мрачный взгляд на чужака. Пожалуй, самым разумным в сложившейся ситуации – потихоньку, не спеша покинуть разгоряченное собрание.
Бурцев сделал шаг в сторону спасительной рощи. Прочь с этого крикливого базара!
– Куда?! – чьи-то пальцы вцепились в рукав. Давешний рыжий-конопатый знакомец!
– Пусти!
– Нет уж, тартарское отродье! Яцек своего не упустит! Я за тебя еще награду получу.
Тартарское отродье? Ну, и дурак же ты, Яцек!
– Пусти, говорю! – Резким ударом Бурцев сшиб с рукава цепкую пятерню. Бил рукой – не пускать же сразу в ход дубинку против безоружного. Удар не очень сильный, просто предупреждение. Поляк предупреждению не внял.
– Держи его, ребя! – завопил он благим матом. – Хватай пса!
«Ребя» налетели неуклюже, толпясь и мешая друг другу.
Щитом Василий оттолкнул одного, повалил второго… Но когда кто-то из нападавших повис на щите, а остальные попытались живым тараном завалить и затоптать противника, пришло время для доброго старого «демократизатора».
Бурцев старался не особо свирепствовать, и все же глухие смачные удары резиновой дубинки наверняка привели бы в ужас правозащитников всех мастей. Крича и стеная, землепашцы из ватаги Яцека один за другим отпрыгивали, откатывались, отлетали от крутившегося волчком одинокого противника со щитом и резиновой дубинкой.