Тевтонский крест

Мельников Руслан Викторович

Глава 48

Все стихло внезапно, как и началось, но Бурцев уже сориентировался: шум доносился из спальни Дездемоны. Ударом ноги он распахнул дверь, ввалился в комнату. И замер ошарашенный...

Нет, немцев здесь не было. Трупов тоже. Раненых? Среди осколков битого стекла ворочался Алексич. На голове богатыря – кровь, на шее – золотая оправа зеркала. Вот и все, что осталось от подарка Бенвенутто!

Новгородский сотник находился сейчас в глубоком ауте –

шок...

На кровати сидела Дездемона. Венецианка смотрела то на Гаврилу, то на блестящие осколки вокруг. Кажется, тоже не совсем понимала, что произошло.

– В чем дело, мать вашу?! Что тут стряслось?! – спросил Бурцев.

Первый вопрос по-русски, второй – по-немецки.

Ответила Дездемона – растерянно и немного виновато:

– Он... меня... хотел...

– Хотел вас? – Бурцев хмыкнул.

Нормальное, в общем-то, желание для здорового мужика. Но позволения у хозяйки дома Гавриле все же спросить стоило, прежде чем приставать-то.

– А вы, синьора, не хотели? Точно?

Жаль, если так, очень жаль...

– Я? – Дездемона замялась. – Нет. Ну, не знаю. Просто как-то уж очень неожиданно все вышло.

Кареглазая потупила взор:

– Я, вообще-то, о вас думала, синьор Базилио. А он... меня...

– Хотел. Это я уже понял.

– Ничего вы не поняли! – недовольно наморщила носик венецианка. – Я сама ничего толком не поняла. Синьор Габриэлло подошел сзади. Молча. Засопел, хватать начал! Душить! Я и ударила первым, что попалось под руку. Вот зеркало попалось...

Так-так-так. Бурцев повернулся к сотнику:

– Ты что скажешь, Гаврила?

Алексич потихоньку приходил в себя. Новгородец сидел на полу смущенный и красный, как рак. Дите нашкодившее. Великовозрастное, блин, дите... Сотник хватанул ртом воздух, а сказать так ничего и не смог.

– Эх, Гаврила, Гаврила... – укоризненно покачал головой Бурцев. – Что ж ты так сразу, да так откровенно, а? Прям, как Бенвенутто какой-то!

– Дык я что? – с трудом выдавил Алексич. – Я ж ничего. Вижу – плачет красавица, да так, что у самого слезу вышибает. Утешить хотел. Подошел, приобнял немного. И до того мне жалко стало бедняжку... В общем, сжал покрепче. Да не рассчитал, видать, малость.

Гаврила опустил буйну голову.

– Ты, Алексич, того... – Бурцев пригрозил пальцем. – Эти свои неуклюжие богатырские ухаживания оставь для медведиц. Дездемона у нас женщина хрупкая, к подобным нежностям не привычная. И к тому же горячая, вспыльчивая. Южный темперамент, знаешь ли. И потом, ореол святости, как-никак, а ты ее лапищами своими костоломными без здрасти-пожалуйста. А вы, синьора Дездемона, не обижайтесь на моего друга. Ничего плохого он не хотел.

– Во-во! И в мыслях не было, – заверил Гаврила, тщательно подбирая немецкие слова. – Приласкать только, успокоить...

– Приласкать? Успокоить?

Меня? – Дездемона виновато теребила платье и поглядывала на Гаврилу уже с плохо скрываемым интересом. Дело явно шло на лад. – Ох, я сама теперь вижу, что сглупила, не подумав. Вы меня извините, синьоры, – так вышло. Нервная я стала с этим Бенвенутто. Погорячилась...

– А зеркало? – Гаврила чесал затылок с таким видом, будто жалел, что черепушка оказалась крепче стекла. – Оно ж из-за меня того...

– А его давно уж разбить следовало, – успокоила Дездемона. – Не радовало меня это зеркало, даром что стоит целое состояние.

Она соскользнула с кровати, сдернула с шеи платок – ту самую тряпицу с изображением венецианского золотого льва, подошла к новгородцу.

– Позвольте помочь вам, синьор Габриэло. У вас эмораджия.

– Что у него? – испугался Бурцев.

– Кровотечение. Но это не страшно. Я виновата перед вами, синьор Габриэло, и я облегчу ваши страдания. Всем, чем смогу.

В голосе Дездемоны вновь слышалось многообещающее воркование. Венецианка обрабатывала платком пустяковую рану, Гаврила млел от удовольствия и пожирал «медсестричку» обожающим взглядом.

– Лепота. Экий зверюга, а! – Алексич разглядывал окровавленного крылатого льва в руках венецианки. Дездемона намек поняла – протянула платочек новгородцу:

– Он ваш, синьор Габриэло...

Сотник расплылся в улыбке, сунул платок за пазуху, пообещал пылко:

– Буду носить его у самого сердца!

Ну надо же! Неуклюжий богатырь быстро приобретал рыцарские манеры, и что-то подсказывало Бурцеву: следующий визит Гаврилы в спальню «ореола святости» пройдет более удачно. Бедный рогатый Джузеппе!

Дверь скрипнула. В опочивальню Дездемоны осторожно заглядывали. Ага, синьор купец... Легок на помине, хоть и прибыл с запозданием!

– Что случилось, синьоры?

Сарацинский мешочек гостей уже висел на поясе Джузеппе.

– Ничего страшного, – усмехнулся Бурцев. – Хана твоему зеркалу за шестьдесят восемь тысяч ливров.

Купец охнул так, что Бурцев испугался – не плохо ли с сердцем у несчастного. Но, наверное, хуже было с головой: толстяк как стоял, так и рухнул на колени. Прямо в блестящие осколки. Схватился за волосы. Дернул. Вырвал – ого! – приличный клок.

Рядом – на расстоянии вытянутой руки – Дездемона любезничала с Гаврилой, но Джузеппе не замечал никого и ничего. Джузеппе гладил кусочки стекла, как любящий сын в последний раз гладит голову покойной матери.

– Разорен! Я ра-зо-рен!– сказано это было с таким чувством, словно в разбитом зеркале, действительно, таилось средоточие всех богатств венецианского купца.

– Да ладно тебе, Джузеппе. – Бурцев попытался успокоить беднягу. – В моем кошеле хватит, небось, на новое зеркало.