Тевтонка
Шрифт:
— Спасение?
— Да. Отец лежал на турнирном поле, на песке, и кровь заливала глаза. Он помолился Пресвятой, и вдруг явилось чудо: тучи разошлись, заструился свет. Поверженный вскочил и проткнул противника мечом. Я долго убеждала отца, что Деве Марии не важен пол того, кто будет служить ей. Потом поехала в Пруссию вместо брата, с его бумагами.
— Сколько лет тебе было?
— Тогда ещё не исполнилось двенадцати. Но клятву[2] я давала с чистым сердцем: пять ответов «да», пять «нет». Ни в чём я не наврала перед алтарём и перед Богом невиновна!
Взгляд Греты пылал истовым огнём
Бум! Бум! Удары слышались совсем близко. Как бы не завалило.
— Вот что… — Комтур встал перед пленницей. — В соседней камере — пятеро кнехтов, которые тебя секли. Они не выйдут отсюда, и никто не узнает о нашем позоре, если ты сделаешь одну вещь.
Он взял девушку за подбородок, повернул лицо вправо, влево. Было бы забавно выбить из этой каменной статуи вопли и мольбы о смерти. Но — слишком уж хороший материал, жаль портить. Конрад со вздохом опустил руку и сказал:
— Великий Магистр приказал доставить очень важное письмо в Данциг. Письмо поручено отцу Антонио, с ним пойдут пятеро братьев. Ты проведёшь всех тайными ходами. Оно не должно попасть ни к шляхтичам[4], ни к литовцам, ни к татарам. Если вам будет угрожать плен, следует сжечь письмо и убить посланника. Всё понятно?
— Аве. План туннеля под рекой Ногат я видела в одном свитке, если ход не засыпан…
— Не сомневаюсь, ты его найдёшь, — перебил комтур. Канонада наверху прекратилась. — Ступай, снаряжение возьмёшь в малой оружейной, вот ключ. Отправляетесь сегодня же.
Конрад открыл дверь и мотнул головой Грете, чтоб выходила. Но когда она согнулась перед притолокой, схватил за плечо:
— И ещё. Если ты попытаешься сбежать в городе или письмо попадёт к врагам, или попадёт к ним отец Антонио — на весь твой род ляжет позор. Кнехты пока побудут здесь. Возвращайся.
Грета кивнула и вышла в коридор, освещённый факелами. Она с изумлением глянула на тяжёлый кованый ключ. Её выпустили? Так просто? Совсем это не похоже на старого палача. Явно какой-то подвох.
___________________________________________
[1] Кнехт — вооруженный простолюдин, ополченец.
[2] Устав Тевтонского ордена не предусматривал иных условий при приеме, кроме минимального возраста кандидата, четырнадцать лет, и способности его, не покривив душой, пять раз ответить «нет» на вопросы: не являешься ли ты членом другого ордена? Не женат ли ты? Нет ли у тебя скрытых физических недостатков? Не должник ли ты? Не крепостной ли ты? И пять раз «да»: готов ли ты сражаться в Палестине? Готов ли ты сражаться в других странах? Готов ли ты заботиться о недужных? Готов ли ты по приказу выполнять то, что умеешь? Готов ли ты соблюдать Устав Ордена? В случае удовлетворительных ответов вступающий в братство приносил клятву-обет: «Я, такой-то, приношу обет и обещаю блюсти невинность, отказаться от собственности, быть послушным Богу и благой Деве Марии и тебе, брат такой-то, магистр Тевтонского ордена, до самой смерти».
[3] Иониты — первый религиозно-военный орден, основанный в Иерусалиме для заботы о больных и раненых пилигримах. Его монахи прославились храбростью и нестяжательством.
[4] Шляхтичи — польские
Глава 2. Высокий Замок
В конце коридора была ещё одна железная дверь, за ней стояли полубратья[1], они выдали шерстяные чулки, кожаные башмаки и куртку. Поверх Грета накинула белую тунику без рукавов — сюрко, с орденским знаком.
О, тепло, наконец-то! Девушка погладила навершие своего меча — восьмиугольник, в который вписан чёрный крест. Поднялась по лестнице, вышла из каменных стен и вдохнула дух замка, родной и успокаивающий. Пахло мясной кашей с кухни, глиной, лошадиным навозом, свежим потом от марширующих солдат. Ко всему примешивалась тревожная пороховая вонь, но дым над стенами уже развеялся.
Грета задрала голову к промозглому небу. Эту серую хмарь сейчас не переплюнул бы по красоте ни один рыжий закат, ни один вычурный дворец из облаков. Она свободна. Хруст костей, пыточные штучки Конрада, всегда блестящие и отполированные, — прощайте!
Вот только найти бы ту рукопись с чертежом, а то ведь комтур может и передумать. Ой, нехорошо он смотрел! Грета прекрасно знала этот любопытный взгляд, который вопрошал: «Хм, интересно, а что там у тебя внутри?»
Она поспешила к Высокому Замку — в его Главной башне хранился нужный документ. Если только рукопись уцелела, в начале осады туда попало ядро и полбиблиотеки выгорело.
От поленницы бесшумно отделилась тень и последовала за бывшей узницей.
Стучали молоты, скрипели мельницы, гудели трубы и визжали пищалки, долетало эхо окликов и команд. Мимо тащили носилки с обломками кирпичей, на следующих лежал раненый брат. Его Грета не знала, как и многих, кто прибыл с началом осады. Беглецы из соседних замков, наёмники со всех концов Священной Империи, жители сожжённого города Мариенбурга — последние силы Ордена, который лучших бойцов положил на поле под Танненбергом.
— Гюнц, Майер! — Грета догнала солдат. — Идите в ногу, растрясёте парня. Где его меч? Оружие по Уставу кладут рядом с воином, или он был трусом?
— О нет, брата Генриха выпустили! — Майер закатил глаза. — А мы уж надеялись, что палки выбьют из тебя занудство.
— И выбили, — захохотал Гюнц, — и пропитались, и теперь каждому перед ударом перечисляют его грехи.
Однако зашагали солдаты в ногу. Они кидали друг другу остроты, словно не умирающего тащили, а мешок репы.
Смерть всегда ходит той же дорогой, что и ты. Протянув белую руку, качает в люльке младенца. Утирает кровавые сопли отроку, роженице взобьёт подушку. А с рыцарем она ездит в одном седле и наигрывает ему на лютне.
Воины Христовы не боятся костлявой. Здесь — пот и грязь, там — сады и птицы. Чего трястись-то?
И войдёте в Царствие Небесное…
Вдруг вспомнился бесконечно высокий зал с полукруглыми нишами. Грета видела его всего четыре дня назад, когда думала, что умерла. И то был не сон, не морок. Тогда — что? Неужели там — совсем не золотые ворота и дивные фрукты?
Она тряхнула головой, прогоняя греховные сомнения. Надо быстрее найти план туннеля, а если не удастся — очень скоро рассмотришь преисподнюю во всех деталях.