Тернистый путь

Сейфуллин Сакен

Мы поселились на оставленной зимовке в горах, кормили сеном лошадей, днем и ночью зорко их караулили. Днем, раздевшись до пояса, мы с жигитом подставляли свое тело теплым лучам солнца. Я рассказываю веселые истории, мой слушатель смеется:

— Эй, Дуйсемби, ты очень забавный человек!

Мы спасли от волостного коней и телеги. Больше месяца я пробыл в ауле Балабая.

Когда днем дочь Балабая доила кобыл, я держал жеребят. В пору весны я досыта насмотрелся и налюбовался беспечной жизнью жеребят, резвящихся под лучами теплого солнца на зеленой лужайке…

Куцый гнедой жеребец Мукая, наконец,

поправился. Началось лето.

Пришел день, когда Мукай запряг своего гнедого. В телегу постелили старую узорчатую кошомку. Я сел на место кучера, а Мукай в роли хозяина уселся сзади, на почетное место в телеге.

Мы распростились с гостеприимным аулом Балабая и поехали. Обноски своей зимней одежды я оставил в доме Мукая. У Ильяса я сменил ушанку на тымак из серой мерлушки. Отдал Ракишу, сыну Ильяса, свою суконную тужурку, надев взамен залатанный бешмет. Жене Мукая я отдал свой хорьковый полушубок, а взамен надел поношенный халат из дешевой материи.

В рваном ситцевом халате, в потертом тымаке, в штанах из овечьей шкуры, в тупоносых сапогах, я был похож на кучера. Человек в такой одежде только для того и годится, чтобы запрягать и распрягать лошадей, выводить их на луг, стреножив, пасти, одним словом, ухаживать за лошадьми.

Я не намерен подробно описывать всю нашу дорогу от аула Балабая до нашего аула, чтобы не утомлять читателя. Расскажу вкратце.

Переехав границу Павлодарского уезда, мы оказались на Акмолинской земле. Не спеша в течение десяти дней добирались до южных аулов Акмолинского уезда.

Всюду обсуждалось поведение большевиков и «желтых русских» — так называл народ чиновников Колчака и русских буржуев. Большая часть населения потихоньку проклинала «желтых» и открыто заявляла о своем добром отношении к большевикам.

Мы достигли берегов реки Сабыр-кожа, где обычно наш аул располагался на лето. Но нынче аул не смог добраться сюда и остался в долине реки Есен. От Сабыр-кожи до Есена примерно сто верст. Здесь аулы редки. В пятнадцати-двадцати верстах от Сабыр-кожи на берегу речки Кундызды располагаются два аула. Затем снова, примерно через пятнадцать-двадцать верст, на берегу озер Шоптикуля и Жаманкуля находится еще два аула. Затем на берегу Нуры есть еще два поселка, а дальше вплоть до нашего аула — безлюдно.

К закату солнца мы переправились через Сабыр-кожу и увидели два богатых аула с белыми юртами. Вдоль реки, пощипывая сочную зеленую траву, пасся многочисленный табун саврасых лошадей. За аулом звонко блеяли отары белых овец. Очень много коров и верблюдов. Аул не только богат, но и знаменит — в нем хозяйничает известный дворянин Жангир, внук Коныр-Кулжи Худаймендина — бывшего городничего, в свое время управлявшего всем Акмолинским уездом. В ближнем ауле живет сам Жангир, а в ауле подальше — его зажиточный толенгут. Три больших белоснежных юрты Жангира высятся как минареты. Мы во все глаза неотрывно смотрели на аул и на множество скота. Я видел аул Жангира впервые, хотя прежде жил неподалеку.

Когда мы переправились через Сабыр-кожу и выехали из оврага, навстречу нам показался всадник, ведущий в поводу второго коня. Безусый, безбородый худощавый жигит был хорошо одет. Я сразу узнал его, но не подал виду. Поздоровались, расспросили друг друга. С жигитом говорил Мукай,

а я безмятежно разглядывал аул, делая вид, что совершенно не узнаю встречного жигита. Он здешний. Имя его Ауесхан. Его отца звали хаджи Ахметжаном. Ауесхан учился в Акмолинской городской русской школе вместе со мною, но только в младшем классе. В 1916 году в связи с восстанием казахов он целую зиму провел в тюрьме и освободился после свержения царской власти.

Сейчас Ауесхан, пристально глядя на меня, расспрашивал, куда Мукай держит путь.

— Вы едете в аул ененцев из рода Тока? [79] —спросил он.

— Едем в аул Жанибека! — ответил Мукай. — У вас там родственники?

— Сейфулла доводится нам жиеном.

Я спокойно, холодно поглядел на Ауесхана, который в свою очередь упорно продолжал изучать меня взглядом.

— А вы кем доводитесь Сакену? — спросил меня Ауесхан.

— Кто такой Сакен?

— Известный Сакен Сейфуллин — Садвокас, — твердо сказал Ауесхан.

79

Тока — основоположник большого рода. Сын его Бесим имел двух жен — Ботей и Даулетбике. Позднее его старшую жену Ботей потомки с почетом называли Енен — мать. Сакен Сейфуллин принадлежит к этому роду.

Я с удивлением обратился к Мукаю:

— О каком Сакене он говорит?

Ауесхан начал описывать мне меня же самого.

— Как же вы не знаете Сакена? У Сейфуллы был сын по имени Сакен… Увы, забрали его в тюрьму, пропал он… — с сожалением закончил жигит.

Мне не хотелось оставлять Ауесхана в неведении. Но ведь известны казахские обычаи: раскроешь тайну своему другу, а он непременно передаст другому, тот третьему — и так на всю округу.

Ауесхан тронул было коня, сказав «до свидания», но тут я не выдержал:

— Как вас зовут?

— Ауесхан! — последовал ответ.

— Неужели вы не узнаете меня?

Ауесхан мигом слетел с коня и со слезами на глазах обнял меня. Он обрадовался встрече, как ребенок.

— Колчак свирепствует, — рассказывал Ауесхан. — В одном поселке между Акмолинском и Атбасаром поднялись крестьяне вместе с большевиками и хотели освободить Атбасар, но тут подоспел многочисленный отряд колчаковцев. Он разгромил восставших. Многие селения сравняли с землей. После этого в Акмолинске расстреляли всех заключенных. Если кто-нибудь по злобе укажет, мол, «это — большевик», то дело с концом. Одного учителя из волости Кум-куль, признав большевиком, увезли в город и расстреляли. Арестовали Бекетаева Толеубека и его сына Сеитрахмана. Расстреляли твоего товарища Нургаина и многих других людей, — заключил Ауесхан.

Со стороны верховья реки подъехал к нам верховой с гончей собакой. Поздоровались. Не слезая с коня, он спросил у Ауесхана, кто мы такие?

— Они из рода Суюндика. Доводятся нагашы Сейфулле из рода Тока, — разъяснил Ауесхан.

— А-а, отца Сакена? — жигит что-то пробормотал и уехал.

Мы попрощались с Ауесханом. По его совету, мы не стали останавливаться на ночлег у Жангира, потому что у него находился волостной с писарем, а проехали в следующий аул, где жил его богатый толенгут по имени Байтуган.