Терминатор
Шрифт:
Джезву вырвало из рук Двинского. Самого его бросило вперед мимо иллюминатора, головой к пульту управления. Но он не ударился о пульт. У самого пульта его подтормозило, остановило, поставило на ноги. Потом его бросило в кресло. На этом неприятности завершились.
Двинский осматривал кабину. Немного кофе, две маленькие чашки. Но кабину испачкало основательно. Теперь он с тряпкой в руках ползал по полу, отмывая кофейные пятна. Киборг ему помогал.
– Должны быть две лужи в углу. Правильно. Еще правее.
– Точно, – сказал Двинский, снимая
– Нет, – сказал киборг. – Они глядят во вселенную. Но у меня есть инерционные датчики.
– Вы хотите сказать, что реагируете на смещение центра масс?
– Естественно.
– На смещение из-за пролитого кофе?
– Почему нет?
– Нужна потрясающая точность.
– Что вы знаете о моей точности?
– Ничего, – сказал Двинский. Он нашел второе пятно в углу. – Нет, нет, нет. Я ничего не знаю. Но каждый сравнивает с собой. И еще – как вам удалось сманеврировать так, что я очутился в кресле? По-моему, вы спасли мне жизнь.
– Не стоит благодарности. Нам угрожал метеорит. Есть множество траекторий, уводящих экспресс от опасности. Бесконечное множество. Оно содержит бесконечное подмножество траекторий, на которых инерционные силы бросают вас в кресло. Что остается? Выбрать путь, оптимальный по какому-либо параметру. Например, по величине ускорений.
– Но ведь это очень сложная вариационная задача! – воскликнул Двинский.
– Ее нужно решить, и практически мгновенно! Разве это возможно?
– Почему нет? – сказал киборг. – Если решение однозначно, процесс его нахождения сводится к переводу. Это чистая лингвистика. Вы переводите задачу с языка начальных условий на язык решений. Естественно, все переводят с разной скоростью.
– И вы быстрее всех?
– Нет, – сказал киборг. – Как пишут в анкетах, я владею обоими языками в совершенстве. Мне не нужно переводить. Если задача поставлена, я сразу знаю решение.
– Слова-то я понимаю, – сказал Двинский. – Впрочем, если вы делаете такие вещи инстинктивно, как я перехожу улицу, мне очевидна и суть. Только почему я не оказался в кресле вверх ногами? Впрочем, для вас это тоже просто.
– Естественно, – сказал киборг. – Я могу придать вам любое положение относительно кабины. Могу усадить в кресло, прижать лицом к иллюминатору, положить вашу руку на пульт, заставить нажать какую-нибудь кнопку. Наш ручной пульт – фикция. Когда кораблем управляет робот, пилот всегда может перехватить управление. У нас такое возможно лишь в принципе. Сигнал с пульта перебивает мои команды, но от меня зависит, чтобы пульт молчал.
– Почему так сделано? – спросил Двинский. Вновь на секунду он ощутил, будто на него повеяло холодом. – Зачем?
– Никто этого не предвидел, – сказал киборг. – Все думали, что у пилота есть возможность взять управление на себя. На деле получилось не так. И правильно. Человек всегда во власти эмоций. У него могут возникнуть галлюцинации, он может сойти с ума, его может затопить черная волна из глубин психики. Я знаю это на опыте. Мало ли что может случиться с человеком!..
– А с вами?
– К моему глубокому сожалению, – монотонно произнес
Двинский любовался Юпитером. Более величественного зрелища он не видел. Земля тоже впечатляет, но мы привыкли к Земле. Юпитер – другое дело. Никакая кинохроника не в силах передать вид на Юпитер с расстояния в миллион километров. Бездонные глубины атмосферы, выпуклости тайфунов, полосы облаков, круглые тени спутников. И то, для чего в языке еще нет подходящих слов.
Экспресс догонял Европу. Основная скорость была сброшена. Даже наиболее сложный маневр – гравитационное торможение при пролете Каллисто и Ганимеда
– был завершен. Сейчас экспресс, почти погасив скорость, приближался к Европе. Ее пятнистый диск висел впереди, превышая Землю, наблюдаемую со стационарной орбиты. И увеличивался на глазах.
– Вы не забыли, как вести себя при посадке? – спросил киборг. – Через несколько минут мы войдем в атмосферу. Когда скорость упадет до тысячи километров в час, я выпущу крылья. Вернее, сначала тормозные парашюты. Ленточный, потом обыкновенные. Их четыре. Они очень красиво смотрятся на фоне неба – как букет из четырех цветков. Хотя я бы предпочел, чтобы их было три.
– Почему?
– Ну, четные букеты кладут на могилы, – сказал киборг. – Парашюты напоминают мне, что я… не совсем жив.
Некоторое время они молчали.
Европа стала больше Юпитера. Ее вогнутая чаша занимала полнеба. Она уже не увеличивалась в размерах, но рисунок пятен медленно укрупнялся.
– Пора прощаться, – сказал киборг. – Надеюсь, наши беседы не пропадут впустую. Вы нравитесь мне, Володя. Главное, берегите свою невесту. Не поддавайтесь ревности. Мужчина должен уметь прощать. Сейчас я никогда бы не поступил так, как раньше. Мне бы хотелось, чтобы вы всегда ее любили. Пусть моя печальная история не повторится.
– Ваша жена тоже была не права, – сказал Двинский. – По-моему, ей нравилось вас мучить. Женщина должна быть другой. Если любит, конечно.
– Она меня любила, – сказал киборг. – Есть вещи, которые ты знаешь. Кстати, обратите внимание на пейзаж. Скалы Европы – это вам не какие-нибудь Альпы! А какой, по-вашему, должна быть женщина?
Небо в иллюминаторах окрасилось алым: экспресс накалял воздух. Скалы были далеко внизу, дикие, не тронутые цивилизацией. От них тянулись длинные тени. Экспресс приближался к линии терминатора – внизу была вечерняя заря, там заходила Солнце, хотя на ста километрах оно стояло еще высоко. Еще немного, и будет видна темная сторона спутника. Там обитаемый центр, и ночь, и люди уже засыпают.
– Женщина должна быть доброй, – сказал Двинский, – как моя Настя.
– Ее зовут Настя?
– Да. А почему вы спросили?
– Так, – монотонно произнес киборг. – Действительно глупо. Она у вас, наверное, красивая.
– Очень, – сказал Двинский. – Хотя почему-то ее лицо ускользает, я не могу удержать его перед собой. Отчетливо помню лишь родинку на щеке.
– Родинку на щеке?
– Да. У нее небольшая родинка возле левого глаза. Но она ей идет. Только ее фамилия мне не нравится. Но это дело поправимое. Ведь правда?