Теракт

Хадра Ясмина

— Теракт, похоже.

Мы выбегаем в коридор. Бригада медсестер, поднявшись с цокольного этажа, быстрым шагом движется в сторону вестибюля. Судя по силе волны, рвануло где-то неподалеку. Охранник яростно нажимает на кнопки рации, пытаясь что-то узнать. По словам его невидимого собеседника, информации пока мало. Мы с трудом втискиваемся в кабину лифта. Доехав до последнего этажа, бежим на террасу над южным крылом больницы. Там уже стоят несколько любопытных, приложив ладонь козырьком ко лбу. Их взгляды устремлены на облако дыма, медленно поднимающееся вверх кварталах в десяти от больницы.

— Это в Хакирии, —

сообщает по радио охранник. — Бомба или террорист-смертник. Может быть, машина, начиненная взрывчаткой. Пока неясно. Вижу только дым, идущий от места поражения…

— Спускаемся, — говорит Ким.

— Да, правильно. Надо подготовиться, сейчас начнут поступать раненые.

Через десять минут из обрывков информации складывается картина настоящей бойни. Одни говорят, что террористы напали на автобус, другие — что на воздух взлетел ресторан. Коммутатор больницы вот-вот разорвется от шквала звонков. Это красный уровень тревоги.

Эзра Бенхаим отдает приказ о развертывании штаба по оказанию помощи раненым. Медсестры и хирурги собираются в приемном покое, где в неистовой, но строго упорядоченной карусели сменяют друг друга каталки и носилки. Теракты уже не раз сотрясали Тель-Авив, и медицинская помощь становится все более эффективной. Но теракт остается терактом. Притупив восприятие, с ним можно научиться справляться технически — но не человечески. Волнение и страх гонят хладнокровие прочь. Ужас целит прежде всего в сердце.

Вслед за другими я вхожу в отделение скорой помощи. Эзра здесь; бледный, он прижимает к уху мобильный телефон, а свободной рукой пытается координировать подготовку к операциям.

— Смертник подорвал себя в ресторане. Есть погибшие, много раненых, — сообщает он. — Освободите третий и четвертый приемные покои. Приготовьтесь принимать первых пострадавших. Машины «скорой» уже едут.

Ким, бегавшая в свой кабинет, чтобы позвонить домой, находит меня в пятом приемном покое. Сюда будут привозить тяжелораненых. Иногда, если операционных блоков не хватает, ампутации делаются прямо здесь. Вместе с четырьмя другими хирургами мы проверяем инструменты и оборудование. Медсестры, проворные, точные в движениях, хлопочут у операционных столов.

— Там как минимум одиннадцать погибших, — говорит Ким, включая приборы.

За окнами воют сирены. Первые машины "скорой помощи" заполняют двор больницы. Оставив Ким заниматься аппаратурой, я иду в вестибюль к Эзре. Крики раненых эхом раскатываются по приемному покою. Почти нагая женщина, огромная, как ее ужас, извивается на каталке. Санитары с трудом удерживают ее в лежачем положении. Ее провозят мимо меня; волосы у нее встали дыбом, глаза вылезают из орбит. Сразу же за ней везут окровавленное тело юноши. Лицо и руки у него почернели, словно он вышел из шахты. Я берусь за каталку и отвожу ее немного в сторону, освобождая проход. Мне на помощь кидается медсестра. Вскрикивает:

— У него же рука оторвана!

— Поменьше эмоций, — одергиваю я. — Накладывайте жгут и немедленно везите в операционный блок. Нельзя терять ни минуты.

— Хорошо, доктор.

— Уверены, что сможете?

— Не беспокойтесь, доктор. Я справлюсь.

За каких-нибудь четверть часа вестибюль отделения скорой помощи превращается в поле битвы. Здесь скопилось не меньше сотни раненых; большая

их часть распростерта на полу. На каталках — истерзанные, чудовищно иссеченные осколками, обожженные тела. Вопли и стоны разносятся по больнице. Время от времени надо всем этим взмывает чей-то крик: очередная жертва ушла в небытие. Один из пострадавших кончается у меня на руках — я даже не успеваю его осмотреть. Ким знаками показывает мне, что блок переполнен и тяжелых надо направлять в пятый приемный покой. Какой-то раненый требует, чтобы им занялись немедленно. У него содрана кожа со всей спины, обнажилась часть лопаточной кости. В исступлении он хватает за волосы медсестру. Трое крепких парней с трудом заставляют его выпустить добычу. Чуть подальше другой раненый, чья каталка втиснута меж двух других, кричит и корчится как безумный. Его тело раскромсано. Он так извивается, что падает на пол и принимается молотить кулаками пустоту перед собой. Медсестра, хлопочущая возле него, судя по всему, растерялась. При виде меня в ее глазах вспыхивает надежда.

— Скорее, доктор Амин, скорее…

И тут раненый каменеет; обрываются хриплые вопли, корчи, судорожные движения ногами, все тело замирает, руки медленно опускаются на грудь, словно у марионетки перерезали нити. В долю секунды страдание на его воспаленном лице сменяется холодным бешенством и отвращением. Когда я склоняюсь над ним, он грозно сверлит меня взглядом и кривит губы в нарочитой гримасе.

— Не хочу, чтобы ко мне прикасался араб, — бормочет он, злобно отталкивая меня. — Лучше сдохнуть.

Я на лету ловлю его запястье и крепко прижимаю его руку к телу.

— Держите как следует, — говорю я сестре. — Я должен его осмотреть.

— Не прикасайтесь ко мне, — бунтует раненый. — Не смейте меня трогать.

Он плюет в меня. Ему не хватает дыхания, и тягучий плевок оказывается у него на подбородке; слезы ярости заволакивают ему глаза. Я расстегиваю его куртку. Вместо живота у него — пенистое месиво, сжимающееся при каждом движении. Он и без того потерял много крови, а от воплей кровотечение только усиливается.

— Оперировать немедленно.

Жестом я подзываю медбрата, он помогает мне снова уложить раненого на каталку, и, расчищая дорогу, я мчусь к операционному блоку. Он не сводит с меня ненавидящих глаз, от злобы едва не теряя сознание. Он и хотел бы оказать сопротивление, но судороги лишили его сил. Побежденный, распростертый, он отворачивает голову, чтобы меня не видеть, и отдается подступающему оцепенению.

2

Я выхожу из блока около десяти вечера.

Трудно сказать, сколько человек побывало сегодня на моем операционном столе. Стоило мне закончить с одним, как двери блока распахивались, впуская очередную каталку. Какие-то операции были совсем короткие, другие буквально высосали из меня все силы. Тело точно судорогой свело, руки-ноги не гнутся. Временами у меня темнело в глазах, кружилась голова. И только когда у меня под ножом чуть не умер ребенок, я решил, что меня должен сменить дежурный хирург. Ким потеряла одного за другим троих пациентов, словно какая-то злая сила развлекалась, сводя на нет ее усилия. Она вышла из операционной, ругая себя на чем свет стоит. Наверное, поднялась к себе в кабинет и рыдает там.