Теория бессмертия
Шрифт:
Светлана Адамовна, не поморщилась на столь явно заумное объяснение, не прокомментировала, да и вообще никак не отреагировала на сказанное.
Не возникло отражение, поэтому наступило молчание, — а стало быть, наступила целая специальная эпоха для двух женских существ, замкнутых, изолированных, пребывающих в стыдливой нерешительности, отгороженных стеклянными дверями.
Вот так…две подруги. Они следят друг за дружкой, и маскируются тем, что прислушиваются, как жарится картошка на сковороде. Они в тревожном ожидании, настороженно, предрасположено, осторожно дышат, соприкасаются взглядами, не углубляя отношений — отрешенные от всего, что их окружает…
Вот, тогда, из мелкой, чисто телесной подробности вытекает целое море идеализма и чудес, находящихся в разительном противостоянии с действительностью: вот Валя встала из-за стола, повернулась к плите, сняла крышку со сковороды и стала мешать картошку.
Вот, тут-то, Светлана Адамовна и заметила, что у Валечки под простеньким, золотистого цвета, хлопчатобумажным и таким тонким, как марля, платьем — ничего нет. Абсолютно ничего. По крайней мере, трусиков и бюстгальтера — точно.
Тут, Светлана Адамовна поняла, что женщины, может, и не любят крайностей во внешних проявлениях жизни, но внутренне, когда они сильно пожелают — могут вычерпать ситуацию до дна.
Чтобы отмахнуться от этой крамольной мысли Светлана Адамовна резко схватила бутылку и разлила водку по стаканам, напиток не размазывала по донышкам, а сразу, щедрой рукой, грамм по сто пятьдесят в каждый стакан ввинтила.
Когда сковорода оказалась на столе, подруги одним махом выпили и закусили горячей жареной картошкой — только потом Светлана Адамовна призналась, что Василия Сиверина, утром не выпустили из милиции и он, вероятно, задержан по подозрению, возможно даже, в убийстве.
Если она действительно желала донести до Валентины, бросить к её худеньким стройным ножкам, своё тайное желание… если дело было бы только в этом… однако не было смысла говорить дальше в слух, да и ничего такого сказано не было!
Они совершенно поняли мысли друг друга!
Светлана Адамовна, прикрывшись рукой, даже улыбнулась в ту секунду, от мысли, что Валентина, хоть и плачет искренне, узнав про нападение на Соколова и об аресте Василия, может быть, где-то внутри, улыбается и знает, что она, Светлана Адамовна, про неё думает, что она мерзавка и блядь…
Жалость, грусть, красота худенькой её фигурки на фоне роковых событий, с чего бы всё это взялось, если не с того, что они были обе, кругом виноваты? Они внезапно соединились, но не как женщина и женщина, а в чём-то другом, в их совместной жертве, приносимой ненасытному Молоху…
Абсолютно не готовые себя изнасиловать и неопытные овладеть друг другом, лишь способные пожертвовать себя друг другу — такое болезненное напряжение между ними сделало крен в сторону какого-то другого выбора, в чём-то более ужасного, а в чём-то, возможно — и непредсказуемого. Важно, что в этот момент из их голов действительно выветрились все, так тщательно подготовленные, планы разоблачения.
Напрасно! Действительно, ведь для Светланы Адамовны, в её положении, использование обличительной тактики потребует очень странной и потешной техники оправданий и оговорок… и самоопровержений — тут сам упрёк становятся всё усложнённей, и уже одна эта усложнённость уличает её мораль в том, что она дышит на ладан.
А мораль в том, что Светлана Адамовна, даже разъярённая, полная неожиданно разбуженных чувств, снова, как гончая, уже не выйдет на след: не будет догонять, преследовать, добиваться, добивать. Потому что есть просто убийство, а есть убийство со смягчающими обстоятельствами,
Они ошибались обе. Они переоценили себя. Потому что после второго стакана, под обильные Валины слёзы, Светлана Адамовна, встала, обошла отделявший её от подруги кухонный столик, подошла впритирку к плачущей подруге, правой рукой прижала её голову к своему животу, а левой стала гладить и почёсывать ей спину.
Алкоголь. Водка. Лицемерие. Возмутительная распущенность. Полная откровенность, как недержание… как кружка пива — и ещё рюмка, и это их само опьянение было искушением, ежеминутно грозившим падением в низ, в кровать, в чувственную трясину.
Но как могла Светлана Адамовна хладнокровно разглядывать через стол, просвечивающие сквозь ветхую ткань, девственно заострённые сосочки грудей своей нежной подруги. Валины плечи, тело, трепещущее от рыданий и плавно стекающее вниз, в более тёплые тоны её живота, туда, к стройным, совершенно развратно раздвинутым ножкам, к невидимому глазу за поверхностью кухонного стола главному алтарику её тела… Ей всего лишь надо было встать и обойти кругом, этот чёртов кухонный столик!
Скоро Светлана Адамовна почувствовала, что подруга уже льнёт к ней:
— Вот и хорошо… — наклонилась и горячо зашептала Валентине в ухо Светлана Адамовна, — Идём в комнату, я тебя раздену, мы упадём на диван… Будем лежать и целоваться, плакать и лизать друг дружку, как две пьяные суки.
Стремительное движение как в вальсе, такое же гладкое и ритмичное, как движение одного тела в другом теле, от такого стремления закружится весь мир. Они и не заметили, как очутились в комнате на диване. Они обнялись и стали тайно шептаться, и они дошептались: оказалось, что у них есть ушки, и эти ушки любят такие слова, что бросает в жар, и они, эти ушки, такие требовательные, и они требуют ещё слов и ещё, и слов становится мало.
Томительные минуты. Возмутительное сближение. И они, Света и Валя, умышленно, медленно освобождаются от одежды, стараясь максимально синтезировать в одном напитке все свои ласки. Осторожными поцелуями, покусываниями и прикосновениями к разным местам, они, конечно, каждая по-своему, но гораздо более горячо и воодушевлено, чем это происходило у них с мужчинами, попытались нащупать дорогу в иную восторженную фантазию…
Где реальный мир женщин, обозначался бы только вербальным влиянием субъекта, желающим не принимать от кого-то наслаждение, но творить его в себе. Где чувственность отличалась бы не только тонким, подлым запахом страсти или ответственности, но, будучи основанной больше на воображении, сразу бы вводилась в круг знаковых властительных дисциплин.
— Я люблю тебя.
Скачу в молчании. Теперь я воительница на злом скакуне, спускаюсь в долину с побеждённых вершин: защитники и стены не смогли сдержать моего натиска. Со своего статного коня я презрительно осматриваю покорённую землю. Я топчу белогрудым конём травы, гну, гордые головы подсолнухам и небо пронзают молнии, салютуя моей славной победе. Вой ветра и гром заглушают молитвы и стоны — небо провозглашает победу над твоим садом.
— Я тоже люблю тебя.
Слёзы омывают яркую зелень глаз, украшая ресницы прозрачными подвесками. Разве я не была предметом скрытой зависти и не менее скрытого обожания всех, кому я дарила свои поцелуи, свою любовь? Слёзы дождём сыплются, барабанят о бархатную кожу живота — стекают вниз в распутное чрево.