Тео
Шрифт:
Засыпая, я глажу ее по голой голове и думаю, как она всегда чувствует, когда нужно прийти.
–
2 –
Когда я проснулся, Клэр уже ушла. В ярком утреннем свете паркет кажется желтым. На стеклах – серые подтеки от прошедших дождей. Окна здесь не мыли уже… да их вообще никогда не мыли. По крайней мере – не я.
Вставать не хочется. Я тянусь за сигаретами. Кружки с тумбочки исчезли вместе с Клэр. Кажется, даже запах с подушки она забрала с собой. Скорее всего ей не нравится вспоминать такие моменты слабости. Или это ее способ
Я рассматриваю сероватый потолок сквозь клубы сизого дыма. Бывают такие дни, когда просыпаешься с уже готовыми претензиями к миру. Я не помню, что мне снилось, но я чувствую себя раздраженным. Будто всю ночь слушал чью-то пустую болтовню.
В таком настроении лучше никого не видеть. Да и не хочется, если честно. Не хочется даже просто принимать вертикальное положение. Спина прирастает к простыни, подушка вцепляется в затылок. Сложно поднять руку, чтобы донести сигарету до рта.
Квартира уже живет своей жизнью. Кто-то топает по коридору, стукается о тумбочку за поворотом, ругается. Кто-то играет на фортепиано в гостиной. Кто-то болтает за стенкой. У Клэр?
Я набрасываю на себя халат, открываю окна и, оставив дверь распахнутой, выхожу в коридор. Здесь все так же сумрачно, несмотря на ясный день. За это я его и люблю. Этот коридор – словно артерия в теле нашей квартиры, ведущая к самому сердцу – кухне. В кухню чаще всего приходят самые свои. Готовят, изредка бьют чашки, варят кофе, спорят, курят, рассевшись на подоконниках и свесив ноги в окно. Иногда трахаются. Хотя я бы не стал – на столе постоянно полно крошек, потому что Клэр ест за ним круассаны по утрам и бросает сухие хвостики там же, рядом с пустыми чашками.
Дверь к Клэр закрыта. Я не стучу, просто иду дальше.
Ванна занята. Во рту гадкий привкус после вчерашнего сладкого какао с ромом и сигарет. Хочется прополоскать горло, не говоря уже о том, чтобы почистить зубы, и я иду в кухню. Оттуда уже пахнет кофе. С кардамоном. Значит, сварила его не Клэр.
Проходя мимо зеркала, я бросаю на себя быстрый взгляд. В этом бархатном темно-зеленом халате с вышивкой я мог бы напоминать какого-нибудь шейха, но из-за роста и худой шеи под длинными каштановыми кудрями и похожу скорее на мальчика из гарема. Я усмехаюсь себе уголком рта и закуриваю.
– Стой!
Я не успеваю переступить порог. Мишель стоит ко мне спиной, вытянув руку со смартфоном. Я знаю, что она слегка улыбается, самыми уголками рта. Хотя голос звучит серьезно.
– Назад. Ещё. Тео, ты все ещё в кадре.
Я пячусь, пока не натыкаюсь затылком на бра. Металлический тюльпан кусает меня острым лепестком за затылок. Маленький укол – и накопленное раздражение с шипением вырывается наружу.
– Голод важнее сторис, – я врываюсь в кухню, как монголы в Китай. Мишель капитулирует. Только громко цокает языком. Она в широкой, расшитой бисером тунике. Солнце путается в стеклярусе и золотых нитях. Из-под туники торчат длинные загорелые ноги. Мишель шлепает босыми ногами по грязному паркету и усаживается на подоконник.
Смахнув пепел в мойку, я аккуратно пристраиваю сигарету на металлический край и принимаюсь умываться.
– Сегодня
– В кибер-будущем ты бы воткнула себе глаз-камеру, чтобы все сразу транслировалось в сеть? – я промокаю лицо тонким кухонным полотенцем и смахиваю с подбородка пару сухих хлебных крошек.
Мишель снова смеется и пожимает плечами.
– Тебе то что? У тебя даже инстаграма нет.
– А зачем? Мишель, кофе!
Но джезва уже извергается на плиту, заливая слабый огонек конфорки, затапливая все черным, пузырящимся.
Мишель ойкает. Воздух заполняет запах горелых зерен, кардамона и почему-то хлеба. Пока я распахиваю окно, Мишель собирает тряпкой кофейную лужу. В этот момент в кухне появляется Поль. Полю восемнадцать, он смуглый, кудрявый, носатый и красивый. Фамилия у Поля Леви. Мишель нашла его на подготовительных курсах по истории, и уже три недели он почти живет здесь.
– Кофе пахнет… ого, – Поль останавливается в дверях, морщится. Обводит взглядом кухню. Тугие кудри у лица мокрые. От него пахнет мылом и зубной пастой, короткие волоски в вырезе просторной футболки тоже влажные.
– Так что, кофе нет?
Он подходит к Мишель почти вплотную и заглядывает через плечо. В этой квартире Поль самый высокий. От разговоров с ним у меня ноет шея.
– Какая дедукция, Поль! – Мишель швыряет тряпку в мойку, сшибает джезву и пустой стакан. От звона все слегка приседают. Поль отступает к подоконнику и берет у меня сигарету. Мишель гремит посудой.
Сегодня день шума и ярости.
– Чего она? – спрашивает Поль шепотом.
– Ничего! – отзывается Мишель, прежде чем я открываю рот. – Тео вертится под ногами и отвлекает меня!
– Я не дал ей сделать сторис.
Мишель обжигает меня взглядом, а я вспоминаю, что хотел почистить зубы. И вообще пора привести себя в порядок.
– Вы не видели Клэр? – вспоминаю я в дверях кухни, но не получаю ответа. Мишель и Поль стоят у окна в обнимку, ослепительно яркое солнце отражается в грязном стекле и распарывает кухню надвое. Они стоят на свету, в клубах табачного дыма и искрах солнечной пыли. Теперь нас разделяет не пара метров по вытертому до желтизны паркету, а несколько десятилетий и пустыни междумирья.
Через пару минут, когда я принимаю душ, кто-то громко колотит в дверь ванной.
– Ты хочешь что-то из булочной? – кричит Мишель. Ее звонкий голос отражается от кафельных стен, почти заглушается воем труб. Приходится слегка прикрутить воду, чтобы ответить.
– Печенье, арахисовое. Спасибо, Мишель, – прибавляю я. Она не отвечает, только еще раз ударяет в дверь ванной.
Когда вместе с клубами пара я вырываюсь в коридор, в квартире царит редкая тишина. В окно слышно курлыканье и щебет, и трамвай на кольцевой, и шум проспекта, но все это – снаружи. А здесь, внутри, все замерло. Квартира превратилась в музей, в воспоминание. Я словно вошёл в одну из картин Джима Холланда.
Конец ознакомительного фрагмента.