Тени восторга
Шрифт:
— Но я думал, сэр Бернард…
— Конечно, — кивнул Консидайн. — Но мне почему-то кажется, что ни с сэром Бернардом, ни с мистером Зайдлером мы сейчас не встретимся. Они для меня не опасны, разве что несчастный случай… Это сейчас не важно. Я зашел повидать вас, поскольку был рядом, вечер у меня занят, и к тому же сегодня я собирался покинуть Лондон.
— Едете в Африку? — спросил Роджер, не успев сдержаться.
— Я, собственно, зашел спросить, не составите ли вы мне компанию, если я туда действительно соберусь? — небрежно сказал Консидайн.
Роджер побледнел, взял со стола пачку сигарет, повертел
— Я? — спросил он.
— Вы мне поверили, — сказал Консидайн, — теперь я предлагаю вам шанс.
Роджер героическим усилием воли старался не смотреть на Изабеллу. Он попытался ответить спокойным тоном, а получилось просто глупо:
— Очень любезно с вашей стороны, но я вряд ли смогу. Во всяком случае, до Рождества.
Изабелла сказала:
— Дорогой, тебе лучше поехать. Иначе ты изведешься сам и остальных изведешь.
Он взглянул на нее, и она добавила:
— А тогда мне ничего не останется. А вот если поедешь, может, и мне что-нибудь перепадет.
— Но не могу же я все решить вот прямо сейчас! — воскликнул Роджер, обиженно глядя на Изабеллу.
— Вы уже решили, — сказал Консидайн. — Но, конечно, вас никто не неволит.
— А если бы я решил, — язвительно сказал Роджер, — прожить сто лет и вволю поэкспериментировать над своим бедным телом?
— «Тьму вечную я встречу, как невесту», — пробормотал Консидайн.
Он был прав. Роджер уже принял решение, оно было в нем и раньше. Конечно, он пойдет за этим человеком, бросив все, как пошли многие до него. Взрыв сметает все. Изабелла будет в порядке, пока есть деньги. Все равно с тех пор, как он ввязался в эту историю, ей от него мало проку. Другие ведь последовали за тем, кто сказал, что принес не мир, но меч…
Он придвинул стул.
— Расскажите хотя бы немного о том, что нас ждет, — попросил он. Краем глаза Роджер заметил, что Розамунда вышла из комнаты, и порадовался. Они остались вчетвером. Роджер опять взял сигареты, предложил Изабелле, гостям. Изабелла достала сигарету из пачки, гости отказались. Сам он так и не решил, хочет ли курить.
— Вроде бы и хочется закурить, — в раздумье сказал он, — но, с другой стороны, когда мне действительно интересно, я обычно не курю. Привычка…
— Это отнимает силы, — сказал Консидайн. — Если привычка сильна, тогда проще курить, чем сдерживаться. А колебания говорят о том, что можно и обойтись.
— Вы поэтому не курите? — спросил Роджер.
— Я не курю потому же, почему не ем, — сказал Консидайн и опять мельком улыбнулся. — Меня это больше не интересует. Так же как гольф, танцы или чтение газет. Многие интересы отпадают сами собой, когда человек достигает настоящей зрелости.
— И пища — тоже? — спросил Роджер, откладывая сигареты.
— Определенный минимум пищи все-таки необходим, — серьезно ответил Консидайн. — Пока. Потом, возможно, уже нет. Но пища вовсе не так необходима, как принято думать. Питаться можно и кое-чем получше. Мне опять процитировать вашего Мессию? «У Меня есть пища, которой вы не знаете». [41]
— Чтобы исполнить волю Того, кто его послал, — неожиданно произнесла Изабелла.
— Конечно. А как еще? — ответил Консидайн.
41
Ин 4:32.
— По-моему,
— Я подчиняюсь всем законам, которыми еще не овладел, — ответил он. — Мне грозила смерть — до тех пор, пока я ею не овладел, — и я ей подчинялся, теперь вот подчиняюсь немного пище и сну.
— Но вы сказали про опасность… — начал Роджер.
— Я сказал, что опасность исходит не от моих врагов, — ответил Консидайн, — но разве нет других? Есть очень глубокие законы, и один из них может заключаться в том, что любое учение несет в себе отрицание, а каждая вера — предательство. Я приглашаю вас присоединиться ко мне — и вы становитесь опасны. Но для меня это не повод вас бояться.
Роджер наклонился к нему.
— Вот именно, — воскликнул он, — предать могут все.
Изабелла мягко сказала:
— Разве мистер Консидайн не может трансформировать и предательство тоже?
— По крайней мере, я могу держаться настороже, — ответил Консидайн, — при случае я могу читать чужие мысли, правда, случай может подвести. Разве Христос мог больше?
Изабелла по-прежнему мягко ответила:
— Разве не могли миссионеры, которых вы убили, примкнуть к чему-то более великому, чем вы, именно потому, что оно познало поражение? Вы познали поражение?
— Нет, — сказал Консидайн и встал. — Я овладел собой изначально, и все, что мне нужно, — мое. Зачем человеку поражение? Вы учите человека предчувствовать и ожидать поражение, вы учите его подчиняться и принимать поражение, вы лечите его раны и успокаиваете его боль. А я покажу ему, что израненный, он так же велик, он может жить своими ранами. Он испытает восторг, и его восторг будет кровью в его крови и телом в его теле, он будет прожигать его насквозь, пока все эти устаревшие «да и нет» не покинут его, и тогда болезни исчезнут, ибо они есть ничто, лишь призрак его желаний. А когда он станет тем, кем хочет стать, зачем ему призраки? Разве я страдаю без пищи, если не нуждаюсь в ней? Неужели я жажду любви, я, которому не нужна любовь? Разве я сомневаюсь в победе, я, который и есть победа? Есть лишь одна возможность поражения — смерть может сразить меня раньше, чем я поставлю ее на место. Но даже это меня не пугает. Она может сразить меня предательски, из-за угла, но я не стану брать ее в расчет и принимать во внимание. Это всего лишь привычка, которой слепо поддается человек, не более того. Я буду повелевать этой обыденной вещью так же, как я повелеваю всем остальным, и черпать силу и восторг из нее, как я черпаю его из всего остального. Кто со мной?
Изабелла долго молчала, а потом задумчиво произнесла:
— Но те, кто умирает, могут обладать большей властью — они принимают поражение. Вы будете жить до тех пор, пока не потерпите поражение… Вы учите жить своими ранами, а мне кажется, вы избегаете самой серьезной из них — краха.
Он свысока улыбнулся ей.
— Можете понимать, как хотите, — сказал он. — Но согласитесь, это не похоже на жизнь в подчинении и неизбежное разрушение, которые ждут обычного человека.
После недолгой паузы Консидайн снова обратился к Роджеру.