Тени надежд
Шрифт:
Они ожидали решения своей участи без страха. Знали, на что шли и не видели иного выхода. Высших начальников уцелело и попало в плен немного: брат Пармениона Асандр, командиры фаланги, Мелеагр и Кратер, стратег агриан Аттал, а так же глава царской канцелярии, грек-кардиец Эвмен. Выжившие приготовились присоединиться к своим павшим товарищам, и не сомневались, что в шатер наместника их ведут лишь для скорого суда и смертного приговора.
Однако все случилось иначе. Перед входом пленникам развязали руки, стража осталась снаружи. Внутри вокруг разборного походного стола расположились стратеги Антипатра, с ним самим во главе. У входа стояло пять складных стульев,
Асандр смотрел прямо в глаза наместнику, почти не моргая и, казалось, не замечая больше никого в шатре. Лицо его спокойно, не выражает никаких эмоций, поза расслаблена. Большие пальцы рук заложены за пояс хитона, спина прямая, как у юноши.
Слева от младшего брата Пармениона вращал глазами Аттал. Он выглядел наиболее беспокойным из пятерки, не знал, куда деть руки и, то потирал запястья, "украшенные" бледнеющими следами пут, то принимался теребить складку хитона на груди.
Бородач Мелеагр (он проигнорировал недавнюю идею Александра о поголовном бритье в армии) выпятил вперед толстую верхнюю губу, отчего усы стратега хищно топорщились. Он стоял чуть вполоборота, словно готовился бежать.
Далеко не великан ростом, крепко сбитый и значительно превосходящий остальных шириной плеч, Кратер, тем не менее, возвышался над всеми, собравшимися в шатре. Надменно вздернув подбородок, сложив руки на груди и выдвинувшись вперед, он с вызовом и насмешкой взирал на судей. Его хитон, спущенный с плеч, держался на бедрах поясом, торс забинтован от пупа до мощных выпуклых грудных мышц. На правом боку тряпица окрашена бурым – такая рана часта у командиров фаланги, самых опытных воинов, занимающих правый край, где уже не прикроет щитом товарищ. Бледность лица стратега, то, единственное, что не подвластно человеческой воле, собранной в железный кулак, выдавала, как тяжело ему стоять вот так, гордо вскинув голову. Антипатр всегда симпатизировал этому человеку, отчаянно храброму, решительному и умному, сдавшемуся в плен вовсе не для того, чтобы спасти свою шкуру, но чтобы защитить на суде своих подчиненных, спасти их от гнева наместника, взяв всю вину на себя, как и подобает истинному вождю. Антипатр покосился на Полисперхонта, словно и в его глазах искал восхищение Кратером. Лицо князя Тимфеи был совершенно бесстрастно, но на Линкестийца, сидящего далее, поза Кратера явно произвела впечатление.
Наместник перевел взгляд на последнего из пятерки. Кардиец, даже здесь не расставшийся с деревянной, покрытой воском табличкой, заткнутой за пояс, не пытался прятаться за спины товарищей, но все равно был самым неприметным из них. Он входил в ближний круг Александра, но всегда держался в тени. Многие не любили "царского писаря", не считали ровней им, македонянам и воинам. Не все знали, что начальник канцелярии почти любого из них способен одолеть, схватившись в панкратионе, не допускали и мысли, что острый, светлый ум кардийца дороже Александру десяти тысяч воинов. Да и то цена скорее занижена, что еще Филипп осознал, возвысив Эвмена, совсем еще мальчишку, много лет назад. Кардиец был почти столь же невозмутим, как Асандр, но не смотрел, подобно старшему, в одну точку, а с живым интересом оглядывался по сторонам, ничуть не стесняясь хмурых антипатровых стратегов.
Молчание затягивалось. Пленники терпеливо ждали слова наместника.
– Садитесь, – предложил, наконец, Антипатр.
– Я бы выслушал свой приговор стоя, – ответил Кратер.
– Мы не собираемся
Кратер поколебался, но все же сел, не сводя с наместника пристального взора. Остальные последовали его примеру.
– Я оплакиваю сегодняшний день, – сказал Антипатр, – ибо по злому року, не ведая иного спасения, мы подняли оружие на ближних, на своих товарищей. Парменион был мне, как брат, мы понимали друг друга с полуслова, тем страшнее обернулась его глухота к моим словам. Я не верю, что жажда власти ослепила его, среди нас он был одним из мудрейших. Мой человек, которого я послал вчера в ваш стан, мог предотвратить бойню. Я не понимаю, почему Парменион не услышал его, не услышал меня, не поверил в то, что я скажу вам сейчас. Если вы знаете причину, назовите ее мне, ибо я теряюсь в догадках.
"Мятежники" озадаченно переглянулись.
– Мы не понимаем, о чем ты говоришь, – сказал Асандр.
– Тогда горе всем нам. Верно, таков был наш жребий, – Антипатр провел рукой по лицу, помолчал немного и вновь заговорил, – вы избрали Пармениона царем, ибо уверились, что род Аргеадов пресекся, и никто иной не может претендовать на трон. Только войско властно выбрать царя.
Кратер кивнул.
– Вы поторопились. Моих воинов почти столько же, сколько вас, а сейчас едва ли не больше. И все они македоняне. И права избирать царя у них никто не может отнять. А вы попытались.
Мелеагр и Аттал опустили головы, Кратер дернул щекой.
– Ты позволишь высказаться нам, Антипатр? – поинтересовался Эвмен.
– Говори, – согласно кивнул наместник.
– Мне, действительно, неизвестно, почему Парменион решился дать бой, но он вовсе не забыл вашу дружбу. Не дадут соврать: он невыносимо мучился в последние дни, словно на плечи возложили еще лет тридцать, к без того немалой ноше. Он пребывал, словно во сне, глядел отстраненно, а приказы отдавал чужим голосом.
– Голосом Филоты, – добавил Кратер.
– Так всем заправлял Филота? – спросил Полисперхонт, – и вы ему подчинялись?
– Командовал Парменион, – резко ответил Кратер.
– Я не знаю, что случилось с нами там, в Троаде, – мрачно проговорил Асандр, – мы все поддались его красноречию. Я имею в виду племянника.
– Большинство поддалось, – покосился на Асандра Эвмен.
Тот не заметил уточнения. Или сделал вид, что не заметил.
– Филота убедил всех, что ты, Антипатр, примешь сторону сына Аэропа, – сказал Мелеагр, покосившись на Линкестийца. Тот поджал губы, но ничего не сказал.
– Он говорил с каждым по отдельности, – буркнул Аттал, глядя в сторону, – и убеждал, убеждал бесконечно, когда Парменион его не слышал, что старик растерян, он верит в дружбу Антипатра и будет обманут. Надо ударить первыми, не соглашаться ни на какие переговоры, ибо линкестийцы, дети предательства, уже опутали своими сетями наместника по рукам и ногам...
– Как смеешь ты, собака! – вскричал Линкестиец, подавшись вперед, – поносить меня гнусной ложью?! Меня, кто первым назвал Александра царем!
– Чтобы спасти свою шкуру, – процедил Кратер.
– Что?! – Линкестиец побледнел, его рука шарила у пояса в поисках рукояти меча, но никто, ни пленники, ни судьи, не вошел в этот шатер при оружии.
– Остыньте! – повысил голос Антипатр и повернулся к кардийцу, – говори, Эвмен.
– Что тебе еще сказать, Антипатр? Тут уже все сказали. В войске разброд и шатание. Вернулись не все. Лично я всюду чужой. Буду с тем, чья власть поимеет хоть толику законности.
– А моя власть, по-твоему, не законна?