Тени леса

Войцек Виктория

— Я скоро вернусь. С ним. Или, по крайней мере, с его головой. Светлая Дева Эйнри не успеет распустить Клубок.

— А это, Синтариль, Клубок.

— Почему?

Вы тогда смеялись. Смеялись, мой господин. А я чувствовала себя неловко.

— Видишь, какой он большой и круглый? — Вы показывали на небо, на эту большую светящуюся штуковину, которая зависла над домами. — Его оставила Светлая Дева Эйнри.

А ночью она вернется за ним. И будет постепенно распускать.

— У нее нет других дел?

Меня злила Эйнри. Тем, что, пока другие ходят за водой, куют оружие, охотятся, она просто распускает свой Клубок. Не слагают же легенды о том, как я тычу палкой в лягушек!

— Она шьет одежды для своих сыновей и дочерей. У Светлой Девы Эйнри очень много дел.

— А я думала, что это светящаяся сырная голова. И кто-то ночью ее ест.

Как славно, что именно вы, мой господин, обучали меня. Иные давно бы высекли. За глупые вопросы и не менее глупые предположения. Девочки в двадцать две Половины совсем о другом думали. И точно не сидели на коленях тоу’руна. Это привилегия младшего сына.

Его мать, с которой сблизился каждый из членов совета, умерла от неизвестной болезни, когда он был еще совсем юным. Помню, как ее лихорадило, как она впивалась ногтями в кожу, пытаясь содрать, как задыхалась от кашля и отхаркивала черные сгустки. Помню, как проклинала меня и вас, мой господин, срывающимся голосом. Ваш младший сын был слишком напуган, чтобы подойти к ней, чтобы попрощаться. А затем — просто принял гибель матери. Молча. Но, кажется, какую-то его часть она забрала с собой, в Пак’аш.

Воспитанием же его занимались не только вы, мой господин, но и я. Я поведала ему все те истории, которые узнала от вас. Научила тому, что знаю сама. Он и сам иногда прибегал, садился рядом и требовал рассказать о походах и сражениях.

Как же быстро он вырос. Превратился из милого щекастого мальчугана в довольно привлекательного юношу, а затем — в безмозглого идиота, который сейчас, возможно, лежит мертвый где-то в лесу.

«Маленьким несмышленышам нечего делать вдали от дома».

Так вы говорили. И водили рукой по отсеченным пальцам моей правой ноги.

«Нечего», — думала я, глядя на обезображенную конечность. А затем почему-то снова бралась за топор.

Я благодарна Ахану за то, что он не сомневается, не припоминает, какой слабой и беззащитной я была. Даже сейчас не пытается удержать, хотя в его глазах я — все та же глупая девочка с растрепанными белыми косичками и вечно разбитыми кулаками и губами.

Вопросы уже давно не решаются насилием. Слово порой имеет куда больший вес, нежели хорошо поставленный удар. Обиженный мальчишка мог собрать с десяток друзей и загнать

меня в лес: у них свои взгляды на жизнь. Взрослые же предпочитают иные игры, более изящные, более подлые. Главное — знать правила и уметь их обходить. Потому членам совета без толку угрожать. Они просто улыбнутся и лишний раз убедятся в том, что я была и осталась дочерью танцовщицы с закрученными золотыми рогами. Гнилой плод, которому доверился свихнувшийся на старости лет тоу’рун. Настолько, что звал ласковым прозвищем и позволял таскать платья из шкафа покойной супруги.

— Мышка.

Узловатые пальцы хватают меня за плечи и тянут назад — дальше от зеркала. Под ногами скрипит дощатый пол. Кажется, вот-вот треснет, и мы с Аханом провалимся в погреб, на бочки с дорогой выпивкой.

Слетает теплая накидка. Ворвавшийся в зал ветер треплет мои волосы, забирается под рубашку. Невольно вздрагиваю и тут же ощущаю, как одной рукой Ахан обхватывает меня за пояс и прижимает к себе. Он хочет задать вопрос, от которого по коже бегают мурашки. Как у меня, так и у него.

— Где твое ухо, мышка?

Ахан убирает прядь волос и касается губами обрубка, который, конечно, слышит, но большая часть его давно уже стала чьим-то украшением — энис из северных земель любят подобные трофеи. А я невольно до боли закусываю губу. И в мыслях кляну его всеми возможными словами.

— Мышка-мышка, где твое ухо?

Каждый раз, когда вы спрашивали у меня это, мой господин, мне было стыдно. Я закрывала обрубок руками, мотала головой и пищала. Вы говорили, это звучало так забавно. И смеялись. Потому что ответ всегда был одним и тем же:

— Потерялось.

Глупенькая маленькая мышка. Она всегда что-то теряла, но вы почему-то не ругались, мой господин. Вы гладили и вкладывали в ладони роэль с медовым сердцем. Знали, что это мое любимое лакомство. Но позволить себе его я могла лишь раз в Эс’алавар. Если повезет украсть. Тогда в моих карманах не было денег, зато были листья, и палочки, и какие-то камни, казавшиеся мне похожими на зверей.

— Не теряй второе, пожалуйста.

Мой господин, почему вы всегда были так добры? Почему?

Ведь даже мать, эта дешевка, не дала мне имя. Знаете, что было записано в Книге? Дата моего появления и точка. Я была пустым местом. И перестала им быть, только когда встретила вас.

— А если потеряешь, я отдам тебе свое.

У вас, мой господин, глаза были похожи на два темных омута. Какое пошлое сравнение. Кажется, именно его я слышала позже, когда меня добивался казначей. Омуты… Он говорил, что тонет в них, а сам смотрел на мою шею и плечи и тянулся ко мне своими ручонками. Тогда я очень хотела переломать ему все пальцы. Но ограничилась лишь коротким «Нет».