Тени колоколов

Доронин Александр

— И-их, барынька, на храм Вознесения, бают, сам Господь ночевать спускается! Купола его из чистого золота, пасхальными яйцами светятся. А уж ангелы его, ангелы-то… прямо как живехонькие летают, будто ласточки!

— О каких ласточках болтаешь? — рассердилась Федосья Прокопьевна.

— Ангелы-то на стенах храма божьего рисованы. Мне и художника самого показали, Промзою зовут. Неженатый. Ходит без рясы, волосы длинные-предлинные!.. Как у попа, ей-богу! Лицом он беленький, глаза синие, как твой недавно сшитый сарафан.

— В келью, чай, не заводил тебя, дуреху? — не могла удержаться

от упрека Федосья Прокопьевна. Служанке она напомнила этим о случае, произошедшем весной. Как-то раз вышла Федосья Прокопьевна воздухом подышать в сад, а там, глядь, Артем с Парашей в густой траве кувыркаются. Плюнула на них тогда боярыня и ушла. Прогнать куда прогонишь — ни отца ни матери, ни кола ни двора у обоих. Одинокие, как перст, оба. Да что о том говорить — сама была такая…

Тикшай и сейчас постоянно перед ее глазами стоит. Однажды во время поездки в Кремль увидела его — в сердечко вернулось сладкое, упоительное, но, увы, далекое чувство, которое она испытала в ту летнюю жаркую пору в густом лесу. Мордвин подарил ей тогда разноцветный камешек. Она до сих пор его хранит. Через несколько лет она вновь встретила Тикшая перед Кремлем. Вновь угасший в ней огонь вспыхнул с новой яростной силой… Ох, не убежать от себя, никуда не убежать! А вот Аввакум учит… Однако куда сердце девать, когда оно в груди колоколом бьет?

И опять Федосья Прокопьевна задумалась о Ванюшке, единственном своем сыночке. Как он там, в подмосковном имении, когда возвратится в дом родимый? Вон как холода завернули! Поземки стелет беспокойный ветер, нагло в горницу лезет погреться, вопя истошным голосом…

— Па-ра-ша! — крикнула Федосья Прокопьевна, сама отбросила толстое одеяло и, оставшись в одной нижней рубашке, с распахнутой грудью, встала перед зеркалом, которое простиралось чуть ли не во всю стену. Это зеркало венецианское привез боярыне муж из Италии. Такого дива, она знала, нет даже у царицы. Из зеркала на нее смотрела не женщина, а сама красота. Высокие груди, талия, что трость, глаза цвета переспелой черемухи. Недаром в боярыни была взята, недаром. Одно плохо — муженек намного старше был, но Бог с ним… Упокой его душу…

Вошла Параша:

— Боярыня, я нужна?

Федосья Прокопьевна двумя руками прикрыла голую грудь, словно застали ее за грешным делом, со злостью бросила:

— Где Артем?

— Тык ить, барыня, он давеча Ивана Глебыча встречать поехал. На двух рысаках. Боится, что наш хозяин из-за бурана дорогу может потерять.

— Как это, потерять? Чай, не дитя глупое! Лучше не каркай, дуреха! Когда ты только образумишься?

Параша затылок свой почесала, во время ворчания хозяйки она это постоянно делала, себя успокаивая, как тут же под окошком раздалось неожиданное:

— Тпру-у!

Девка прыгнула к окошку, выглянула на улицу: там Артем помогает Ивану Глебычу из саней вылезти.

— Прие-ехали! Прие-ехали! — завопила Параша и опрометью бросилась к двери, забыв даже закрыть ее за собой. Федосья Прокопьевна увидела в окно, как она кинулась своему возлюбленному на шею.

— Стыд свой совершенно забыла, — проворчала боярыня, но теплое чувство разлилось по всему телу: — Слава Господу, сынок мой целехонек вернулся, — и торопливо стала одеваться.

Ванюша

вошел в горницу, на ходу снимая с плеч шубу: целый сугроб снега у порога остался.

— Чего же, сыночек, один в путь-дорогу собрался? Али людей у тебя не хватает? — заворчала Федосья Прокопьевна, подходя к сыну. Расцеловала его всего, затем, отступив на шаг назад, всплеснула руками: — Ой, батюшки, а щеки-то, щеки! Артем, Артем!

Вошел слуга, который уже успел раздеться.

— Ты что это, сучье вымя, дитя остудил? Иди снега принеси, да пускай Параша сала гусиного принесет, да поскорее шевелитесь!

Растирая снегом бледные щеки и лицо Ванюши, Федосья Прокопьевна принялась ласково поучать сына:

— Говорила тебе, не езди один. Да в такую пургу… Бессердечный ты, обо мне совсем не думаешь…

— Думаю, матушка, очень даже думаю… — пробормотал смущенно Ванюша. Было обидно слушать нравоучения при слугах, но молодой боярин сдержался.

Прошли в столовую, сели обедать. Ванюша, наклонившись над миской горячих щей, орудовал во всю ложкой, ел торопливо и жадно — проголодался в дороге.

— Какие новости привез, птенчик мой ненаглядный? Чего хорошего в Морозовке?

Это село досталось Ванюше в наследство от Бориса Ивановича. Правда, Анна Ильинична, его вдова, подавала на них челобитную. Сам царь скрипел зубами по этому поводу, но ничего не поделаешь — согласно существовавшим законам, всё движимое и недвижимое имущество покойного передавалось одному наследнику по мужской линии — сыну, брату или племяннику.

Супруге бездетной, царицыной сестре, остался только дом московский, где она и проживала.

— С Морозовкой что сделается — на месте стоит. Избы снегом занесло. Хлебные и другие подати — в закромах, охраняются надежно.

— Болезни по улицам не разгуливают, без людей, чай, не останемся?

— Из сорока тысяч живущих с сотню да останутся. Голодные не помрем, — улыбнулся со знанием дела молодой боярин. Голос его звучал немного с хрипотцой, твердо. «Ишь ты, совсем как дядя родной рассуждает», — отметила про себя боярыня, а вслух сказала:

— Артем тебя где встретил?

— Перед самой Москвой. Меня Сабуров останавливал, Родион Семенович.

— Этот ещё, душа хомячья, чего к тебе приставал? Ему бы до земли тебе кланяться следует.

— Не ведаю, матушка, зачем остановил он меня. Начал мне толковать, дескать, скоро вновь созовут церковный Собор, Государь заграничного Патриарха хочет пригласить.

— Поделом Никону! Его давно надо было скинуть, крещеного язычника эдакого! А царь-то теперь сердитее сердитого, поди? Исподтишка кусачий!

Сказала и ладонью рот в испуге прикрыла: думать-то думай, да только нигде не болтай лишнее. Царь-то он — царь всегда, испокон веков. Да теперь ещё может мстить им за свою свояченицу. Хорошего не жди.

* * *

Пока Никона под усиленной охраной держали в Новом Иерусалиме, в Москву приехали два очень важных гостя. Одного звали Кир Паисий Александрийский Патриарх и божий судья, другого — Кир Макарий — великий Патриарх Антиохский. Так их величали в Москве. В своих же странах их Патриархами не считали: турецкий султан прогнал их обоих со своих престолов.