Тень якудзы
Шрифт:
Дорога была не ахти. Макаренко сильно сомневался, что, скажем, на «Жигулях» смог бы проехать по ней после ночного снегопада. Отечественный внедорожник, хоть и переваливаясь, словно беременный таракан, но все-таки справлялся со своими обязанностями, форсируя заметенную снегом колею.
Зима есть зима. На редкость паскудное время года. Может, где-то в Норвегии или, на худой конец, на Кавказе, на высокогорном лыжном курорте, в теплом коттедже у камина с бокалом «Блек лейбла» в одной руке и с копией Клавы Шиффер в другой — оно бы пошло и даже очень. И остро пахнущий свежевзрезанными
Бред. Попутался классик. С чего это российскому крестьянину в зимнюю бескормицу торжествовать? Реально не с чего. Макаренко живо представил себе того крестьянина. В дырявом тулупе сидит на кривых санях, хлопая себя от холода по подмышкам, а его лошадка, «чуя снег» облезлой от мороза и отсутствия свежего корма задницей, плетется по целине, «как-нибудь» перебирая копытами — того гляди навернется в сугроб… Не Норвегия, короче. И даже не Кавказ.
Зима вообще не была для Макаренко любимым сезоном. Холодно, скользко, да еще вот снегу намело, как на Северном полюсе. Андрей вышел из машины и чуть не поскользнулся. У входа в отделение милиции, правда, снег разгрести успели, а вот лед подолбить не удосужились. Макаренко ругнулся про себя и, вновь обретя приличествующую званию осанку, вошел в здание.
Все было по-прежнему — да и что могло измениться за одну ночь? Снулый дежурный за смахивающей на мутную стенку террариума плексигласовой перегородкой, длинный коридор, ряд обшарпанных дверей, одна из которых была дверью в маленький, казенный мир капитана Макаренко, уже успевший за месяц работы на новом месте порядком поднадоесть.
Дверь его кабинета была в конце коридора. Он подошел к ней и всунул ключ в замок.
Ключ входить в скважину не пожелал. Макаренко убрал его в карман и с силой саданул в дверь кулаком, так что задребезжала жалобно тонкая филенка.
— Открывайте, оглоеды!
— Щас, щас, один момент, — засуетились за дверью.
Ключ с обратной стороны двери повернулся, и заспанная, дебильно улыбающаяся физиономия опера Петрова в фуражке набекрень предстала перед капитаном.
— Здравь желаю, трищ капитан, — выдохнула перегаром физиономия.
— Совсем охренели, — вздохнул Макаренко, отодвигая «оглоеда» и заходя в кабинет. — Опять всю ночь квасили?
— Ну, Педагог, хммм… ну это самое… то есть, трищ капитан, пятница же, милицейский день…
Макаренко скривился. Работа была новой, а прозвище — старым. И как только узнали? К тому же иногда — особенно по утрам — проскальзывающая ненароком излишняя фамильярность поддатых оперов порядком действовала на нервы. Ну да, все понятно, сам бывший опер и все такое, но все-таки…
— Понятно, — сказал Макаренко, обводя взглядом стол с горой объедков и недопитой бутылкой водки, пол со следами грязных сапог и батареей бутылок допитых; и стулья — один наполовину пустой — дохлый телом Замятин почти не занимал на нем места; — и другой, заполненный
— Да уж. Не Норвегия. И не Шиффер. Хоть и Клавдия…
— Ч-чего? — озадаченно склонил набок голову Петров, хлопая красными глазами.
— Да так, к слову. Уборщицу, говорю, тоже споили, оглоеды, — констатировал Макаренко. — И кто теперь этот бардак разгребать будет?
— Да мы сейчас сами, сей момент, — засуетились опера, бестолково задвигав конечностями и хватаясь то за одно, то за другое.
Макаренко стоял, опершись плечом о дверной косяк, и с иронией глядел на все это дело. Он сам когда-то работал «на земле» и потому к операм относился лояльно, предоставляя им иногда свой кабинет для всякого рода «дней милиционера». Работа у ребят нервная и опасная, а снимать стресс посредством тренировок «на износ» дано не каждому.
Через некоторое время поняв, что толку от оперской суеты в конечном счете будет немного, он оторвался от косяка и решительным жестом пресек жалкие попытки неопохмеленных сотрудников навести порядок в кабинете.
— Придется обратиться к профессионалу, — сказал он, трогая за плечо Клавдию Ивановну. — Подъем, теть Клав, служба зовет.
— Чо, чо такое? — оторвала голову от стола уборщица и тут же чуть не уронила ее обратно. — Ох, опять напоили, заморыши бесноватые!
— Убраться бы надо, теть Клав, — с сочувствием в голосе смиренно попросил Макаренко. — А то ведь работать скоро.
— Охо-хонюшки, — застонала Клавдия Ивановна, по частям вставая со стула. — Все, хватит! С сегодняшнего дня я в рот не беру!
Опера перестали суетиться и замерли.
— Теть Клав, а тебя кто-то заставляет? — вкрадчиво поинтересовался дохлый Замятин.
— Так ты же вчера чуть не силком заставил, доходяга!
— Я?! — ужаснулся Замятин. — Да что ж я, извращенец какой?
Клавдия Ивановна наконец встала со стула, взяла со стола недопитую бутылку «Гжелки», махнула оставшееся прямо из горла и возмущенно уперла руки в боки.
— Скажи, не предлагал?
— Не предлагал! — отчаянно возопил Замятин, для убедительности прижав обе ладони к сердцу. Петров, давясь хохотом, корчился в углу.
— Так как же не предлагал? Я зашла, ты стакан налил?
— Налил.
— А говоришь, не предлагал!
— Не предлагал!
Больше сдерживаться было невозможно. Петров, гогоча как беременный гусь, согнувшись пополам, вывалился из кабинета.
— Опять подкалывают, скоты, а в чем — не пойму, — обиженно сказала Клавдия Ивановна. — А ну, остальные тоже выметайтесь из кабинета! И пока не приберу, чтоб ни одного ментовского рыла здесь не было. Кто сунется — тряпкой по морде охерачу.
Остальные не заставили себя упрашивать.
— Во бабка! Не бабка — кремень, — отсмеявшись, сказал Замятин и достал из кармана плоскую флягу. — Советской закалки. Всю ночь с нами квасила — и хоть бы хны… Ты уж не обессудь, Андреич, дело такое… Голова трещит, будто кувалдой въехали.