Тень Уробороса. Эпоха лицедеев
Шрифт:
А вот Антаресу пришлось немало похлопотать, заботясь о том, чтобы компрометирующие жену записи журналистов не увидели свет. Пусть, в отличие от былых времен, такая информация не вызвала бы ажиотажа в обществе, но и наблюдать гадливые улыбочки знакомых дипломат не желал. Как там говаривали в древности? «Жена цезаря вне подозрений»? Вот-вот!
— Что это? — Сэндэл уже давно хотела спросить Элинора о происхождении свежего рубца на его груди, но прежде не решалась, чтобы не отпугнуть. — Стигмата?
Отвернувшись, фаустянин быстро застегнул рубашку:
— Нет, не стигмата. Я недостоин быть отмеченным
Она спрыгнула с постели и поймала его за руку:
— Так что же это в таком случае, Эл? Или ты мне не доверяешь?
— Зачем ты так? — укоризненный взгляд Зила не смутил ее, и Сэндэл продолжала требовательно смотреть ему в глаза; молодому человеку не оставалось ничего, как сдаться. — Просто уже скоро пересадка… Ну хорошо… — он сел на край кровати. — Мне часто снится сон — Всадник в желтом плаще, верхом на огненном коне. Мы сражаемся, но он всегда убивает меня ударом в сердце… Когда я просыпаюсь — рана остается…
— Максимилиан говорил, что стиг… что рана появляется у тебя и во время экспериментов. Это разве не связано?
Элинор сжал губы. Он и сам много раз думал об этих совпадениях, но к окончательному выводу так и не пришел…
7. Первое задание
Последующие полтора года ничего особенного не случалось. Зил неприятно удивлялся затишью, повисшему над поместьем Антареса. Интуиция подсказывала ему, что это очень дурное предзнаменование.
Они встречались с Сэндэл почти каждый день, но лишь как хозяйка и охранник. В очень редких случаях ей удавалось вырваться из-под надзора «всевидящего ока» и с жадным нетерпением срывать минуты настоящей нежности в руках того, кто любил ее с безоглядностью верного пса. Элинор понятия не имел, что Антарес, который знал о них все, с досадой так и называл его при жене — «псом». Или «гаденышем». Других слов по отношению к фаустянину в арсенале дипломата уже не находилось. Антарес не ожидал, что жена переиграет, а она переиграла и позволила себе отозваться на чувства безродного монашка.
— Да что же мне делать, Макси?! — в отчаянии кричала Сэндэл. — Я выполнила все, о чем ты требовал! Ты пойми: он чувствует меня насквозь! И любая фальшь с моей стороны будет им замечена, понимаешь?!
— Хм! Дорогая, — насмешничал Антарес, которому доставляло удовольствие видеть жену такой, — а ты ведь и рада убеждать его в обратном. Да еще и с такой самоотдачей, что тут волей-неволей засомневаешься…
— Вспомни, Макси, ты сам втравил меня в эту игру! Я не подозревала, что он эмпат. Иначе…
— Что иначе? Не стала бы лишать его девственности? Ха-ха-ха! Иди сюда!
Он демонстрировал ей последние записи, дополняя их своими комментариями:
— Посмотри на свое лицо, дорогая! Откуда это глупо-блаженное выражение? «Иначе»! Да техника плавится от того, что между вами происходит! Слепой-глухой-парализованный заметит это твое «иначе»!
— Так что же мне делать, наконец?!! — топала ногами писательница. — Ты не даешь мне бросить его, ты психуешь, когда я выполняю твою волю! Что мне делать?
— Я психую? Ты слишком большого мнения, дорогая, о себе и этом… гаденыше.
И Антарес бесился все сильнее, ведь она была права. Парадокс! Дилемма! Знал, видать, треклятый иерарх Эндомион, кого подсунуть. Угораздило же — принять эмпата! Но теперь оглядываться назад поздно. Эмма Даун не поймет. Слишком много сил и средств вколочено в этого парня, чтобы
Да-а… дела…
И вот наконец для Элинора нашлось настоящее занятие. Глава «Подсолнуха» шепнула об этом дипломату на одной из неформальных встреч, когда гостила на Эсефе…
Тем же вечером Антарес дал поручение своей супруге.
— Тогда почему ты плачешь? — не понял фаустянин, прикасаясь пальцем к слезе на щеке Сэндэл.
— Потому что мне не нравится эта ситуация, Эл. У меня ощущение, что тебя хотят подставить.
— Да зачем я им? И какой интерес я представляю для кого бы то ни было? Простое задание: выбраться на Землю, отыскать человека, передать ему наличные, получить что-то в обмен — и вернуться.
— Тут есть какой-то подвох!
— Конечно, есть. Но разве мы можем что-то изменить? Убежать отсюда ты не хочешь, я ведь «синт»… Оставить тебя я не могу. Я не знаю, как твой муж будет использовать то, что я получу от землянина, но в моей миссии нет ничего противозаконного. Поэтому…
Сэндэл напряглась, вслушалась в темноту парка. Элинор тоже почувствовал приближение постороннего.
— Это за мной, — шепнула она. — Я бегу в дом, ты иди к себе и жди.
Фаустянин притянул ее за руку и, рискуя, поцеловал в губы, чувствуя горечь — не слез ее, нет: глубже. Уже в который раз он спрашивал себя, почему она отказывается бросить ненавистного Антареса и начать новую жизнь. Ответ был только один. Она не доверяет и ему, Элинору. Любит, но не доверяет. Зилу этого не понять, но в Сэндэл это уживалось.
Когда ее шаги стихли, он перепрыгнул через перила беседки и уже направился к своей пристройке, как вдруг услышал женский голос, окликнувший его из темноты:
— Эл!
Элинор обернулся. Сэндэл он узнал бы на другом краю Вселенной. А обладатель голоса не имел даже особого биополя. Так, штамповка. «Синт».
Мирабель. Он мог бы и не отзываться: вряд ли кому-то, тем паче биороботу под силу обнаружить фаустянского монаха, если тот не желает, чтобы его обнаружили. Но Элинор отозвался:
— Я здесь!
«Синт» бросилась на звук.
— Эл! — шепнула она, оглядываясь за плечо.
— Говори, здесь нет «мух», — уверил фаустянин.
Мирабель что-то вложила в его руку.
— Нашла во время уборки в спальне хозяев…
— Что это?
— Это ваше.
И, резко развернувшись, она убежала.
На ощупь это была какая-то материя. Элинор узнал ее: тесьма, которой он обычно подвязывал волосы…
Неизвестно почему, но этот маленький блеклый ресторанчик на окраине одного из земных городов запомнился фаустянину до мелочей. Серый, не очень хорошо вымытый пол, однотонно-бежевые стены, псевдо-кованные решетки в нишах, какие-то аляповатые стереопанно…